Чтение онлайн

В 1927 году по совету врачей Семен Семенович с женой совершил путешествие от Дмитрова до Нижнего и на 27—28 июня заглянул к нам. Писатель восхищался Петропавловским парком, зеркальными прудами:

— Какая красота! Ты, Петрович, живешь здесь, что граф Толстой в Ясной Поляне!

Когда я читала гостю свои отроческие сочинения, он сказал, что стихи скоро будут мною оставлены:

— Надоест, наконец, воспевать цветочки и луну, давно и много описанные. Перейдете к прозе, которая обладает большими средствами для выражения мыслей.

По желанию писателя, которого интересовало решительно все, отправились осматривать фабрику, потом посетили библиотеку.

— Книги ваши, — сказал ему библиотекарь, — пользуются огромным спросом. Очень нравятся рабочим «Мытарства» и «Этапы».

Семена Павловича порадовал ярославский бульвар с его вековыми липами — «богатый, тихий, задумчивый», как он выразился. Запомнились его слова:

— Как проста и мила природа, такими должны быть и ее описания.

На память об этой встрече остались отличные групповые снимки, сделанные возле нашего дома и на берегу пруда: Подъячевы, наша семья, ярославские писатели Д. Горбунов, А. Скребков и другие.

Вечером всей компанией проводили дорогих гостей в обратный путь. Грустно было прощаться с милыми сердцу людьми и видеть, как их уносит пароход.

Дружба с Семеном Павловичем была неотделима от дружбы с Иваном Михайловичем Касаткиным. 16 августа 1927 года он писал Малютину:

Волжанин-костромич, он любил Ярославль. В августе 1928 года Касаткин извещал:

Подъячев обещал еще раз погостить у Малютина и 26 августа 1929 года вновь появился на ярославской земле. На этот раз здоровье его было несколько лучше, но мучила одышка.

— Этой зимой и весной, — хвастался он, — я бегал, доклады делал.

Когда шли с вокзала, Семен Павлович, глядя на церковь, бранил «святых»:

— Что мне боготворить их? Они возненавидели мирскую жизнь, ушли в пустыню. Пользы никому не принесли. Чудаки! Коленками на камни становились, Серафим Саровский траву «снитку» ел. С какой стати я им буду молиться? Все они были величайшими эгоистами — захотели попасть в царство божие, вот и проделывали все это.

28 числа фотографировались у лучшего в городе фотографа Н. Г. Галактионова. Снялись в двух видах, на одной из фотографий писатель читает газету. После фотографирования звали зайти к Надежде Леонидовне Трефолевой, которой обещали сообщить о приезде Семена Павловича. Она любила его рассказы: «Хорошо пишет, правдиво, просто, искренно».

— Что ей на меня смотреть? — категорически отказался Подъячев. — Книги мои она прочитать может. Я сюда приехал к тебе, Иван Петрович.

Писатель подолгу беседовал с отцом, уединившись где-нибудь в укромном уголке столетнего парка, под навесом дубов, кленов и лип. Он вспоминал свои скитания по родной Руси, говорил о безысходной доле народа в прошлом и о том, что теперь для всех открыты просторные пути к светлой радостной жизни. Честный писатель-коммунист, он своими книгами помогал народу строить эту жизнь.

Вместе с Семеном Павловичем побывали на вокзале. Отец получил телеграмму от Вячеслава Шишкова и неправильно прочел ее. Было написано, что Шишков приедет в середине недели, а отец прочитал: «в среду». Ждали целый час. Пришел московский поезд без Вячеслава Яковлевича (он прибыл 30 августа).

Когда возвращались с вокзала, Подъячев советовал мне:

— Я с восемнадцатого в партии. Вы, матушка, запишитесь в комсомол. Грех такой образованной и не нести знания в массы. Вы развитая, там будете лекции читать малознающим, и вам полезно будет. А потом и в вуз попадете.

Говорил он с передышками, не особенно ясно произнося слова, шевеля губами в сторону. Борода у него на две стороны, серебристая, блестящая, редкая. Волосы на голове тоже редкие, темные, лежат, как струны. Лицо желтоватое, нос большой, острый. Он любил и подсвистать, постучать ладонью по палке. Ходил носками сапог врозь.

Вечером я читала «Тридцатилетнюю женщину» Бальзака. В мою комнату вошел Семен Павлович:

— Что читаете, матушка?

Я сказала.

— Господи, какая старина! — воскликнул он.

Вышел и вернулся опять с коробкой шоколадных конфет:

— Вот с конфетками-то веселее будет. Вы любите конфетки?

Нас удивляла и радовала внимательность и доброта Подъячева. Увидев, что у моего брата Коли нет обуви, в школу ходить не в чем, он дал 10 рублей на ботинки.

— Вы, Тоня, напишите мне, когда у вас не будет денег, я вышлю.

Забежим немного вперед. Февраль 1934 года…

17-го в зале оргкомитета Союза писателей по улице Воровского лежал на возвышении, обтянутом черным бархатом, утопая в цветах, Эдуард Багрицкий. На другой день это место занял Семен Павлович. Красный гроб Подъячева был осыпан гиацинтами, белыми цветами. В ногах стоял портрет его. У ног же — венок из железных дубовых и кленовых листьев с надписью: «От ячейки ВКП(б) писателей». На стене висел плакат со словами покойного, в которых выразилась его вера в народ и в то дело, которому он служил.

В почетном карауле я, студентка Литературного института, стояла вместе с отцом, вызванным в Москву Анатолием Семеновичем. Как изменились дорогие черты Павлыча! Длинное желтое лицо, еще более заострившийся нос, тонкие бескровные губы… Он уже не слышал восхитительно-печальной музыки Моцарта и Бетховена, а живой так любил музыку и как-то в беседе сказал, что особенно ценит творчество Эдварда Грига, уходящее корнями в народные мелодии.

Человек, в худой, измученной житейскими невзгодами груди которого билось горячее, бескорыстное, отзывчивое сердце, уходил навсегда…

…Только желтоглазый поезд унес из Ярославля Подъячева, как на смену ему прибыл Вячеслав Яковлевич Шишков с женой Клавдией Михайловной.

Придя из школы, я узнала, что Шишковы уже побывали у нас, их привел в наш дом знакомый библиотекарь. Отца они застали за переплетным столом в неизменном фартуке. На другой день, 31 августа, я сбежала с урока математики, чтобы успеть приготовить букеты садовых и полевых цветов для своей учительницы музыки Н. Л. Трефолевой и для Шишковых. В 12 часов дня поехали с отцом на трамвае в город, чтобы встретиться с друзьями в гостинице «Европа», где они остановились.