Чтение онлайн

— К нам можете не ходить. Не просим.

Чаплин вспомнил эти слова и сказал адрес Чернышу. Он прибавил даже:

— Вот где эта сволочь живет.

— Сволочь, — согласился Черныш. — Да он бы у меня в прежние времена вьюном бы вертелся! Я б его застрелил, представь ты себе, и мертвый был бы он у меня!

— Такие живучи, — отвечал Чаплин. — Такие всегда приспособятся. Это только мы, настоящие, нам трудно сейчас тихо жить. А этим против совести идти — привычное дело. Да и совести у них нет. В самую борьбу укрывались, а теперь и повылазили из нор. Этих много сейчас.

Черныш сказал:

— Покончу с ним делишко — и в деревню.

И прибавил просто:

— Ну, ступай теперь. Больше ты мне не нужен. Забыл ты борьбу! Тихая жизнь тебе-то именно и нужна. Ступай.

Чаплин оскорбленно поднялся и ушел. Впрочем, он был доволен: он ни в чем не провинился. Он же не обязан знать, что хочет делать Черныш с Йоркой Кащеевым. На самом строгом всенародном суде он может рассказать все до последнего словечка, и ни в чем не окажется вины. А мысли — до мыслей никому дела нет.

Черныш, оставшись один, хитро подмигнул сам себе. Больше он себя в обиду не даст. Он тонко проведет дело, так, что и мальчишке и этому, с харей, плохо выйдет.

X

Лиза и Йорка Кащеев только неделю вместе и прожили. А потом Йорка Кащеев поселил ее на Петроградской стороне, поставив ее на работу: устроил курьершей в типографскую контору. Он часто бывал у нее.

Город уже спал, когда Йорка Кащеев шел к Лизе. У слияния Невы с Невкой, там, где слева громоздится, кидая огромную тень вокруг, здание Биржи, а справа, через воду, золотится Петропавловская крепость, радостный возглас остановил Йорку Кащеева:

— А вот тут и поздоровкаемся!

Черныш протянул Йорке Кащееву руку.

— Весь вечер тебя, сволочь, стерегу, — сообщил он очень хозяйственно. — На дому делишко закончить помешают — это я себе представил, а тут самое подходящее место.

Йорка Кащеев вынул из кармана коробку «Зефира» и закурил, показывая полное равнодушие.

— Кури, кури, — сказал Черныш. — Я тебе курить разрешаю. Мое от меня не уйдет.

Йорка Кащеев давил фасон; он не думал звать кого-нибудь на помощь. Впрочем, никого вблизи не было видно, а извозчики у Биржи были к этому часу уже все разобраны прохожими.

— Так, — сказал Черныш. — Барчук. В капризах перевалялся, буржуенок, гонение на пролетариат устраиваешь. Из новых будешь? Летаете все в мечтах своих?

Йорка Кащеев заложил свои руки в карманы. Но тут же осторожный летчик взял верх над ростовским грачом.

— Я не барчук, — отвечал он. — Я рабочей среды, на хрен нужно мне буржуйство!

— Отрекаешься, — с удовольствием констатировал Черныш. — Знаем вашу змеиную душу. Изучили. К девчонке прешься небось? Удовольствия строишь?

Йорка Кащеев выплюнул недокуренную папиросу и протянул руку, чтобы отвести Черныша.

— К черту!

Черныш не шевельнулся. Он оттолкнул Йоркину руку даже с некоторой нежностью, словно готовя все это возвышающееся перед ним и состоящее из рук, ног, головы и прочего к чему-то очень хорошему и справедливому. Сейчас вот все это хорошо прилажено друг к другу; оно стоит и разговаривает как человек. А вот еще минута какая-нибудь — и этого не будет совсем, словно и не было никогда. Так, кашица останется, собакам на пищу.

— Это хорошо, — говорил Черныш. — Это очень хорошо. Я тебя давно ищу. Вот и покончим с тобой делишко.

Словно делишко было самое пустяковое — ну, например, денежек призанять или что-нибудь вроде.

Йорка Кащеев молчал, обдумывал положение. Какой он барчук? Что за чепуха! Ему ужасно как нравился сейчас этот невысокий человек в кавалерийской шинели. Совхозом бы ему заведовать в деревне, а если в городе, то служить, что ли, в милиции. И уже досадно было Йорке Кащееву, что он поссорился с ним. А теперь уж надо было давить фасон дальше: все равно ничего не объяснишь.

— Покурил? — ласково спросил Черныш.

— Покурил, — в тон ему ответил Йорка Кащеев.

— Так начнем, что ли? — осведомился Черныш с таким видом, словно Йорке Кащееву уже известно, что надо начинать.

— Что начнем? — спросил Йорка Кащеев, приготовившись к бою.

— А вот погоди, — отвечал Черныш, отбросил стек (с человеком приятней на кулачки), оглядел стоящего перед ним парня и, выбрав для первого удара грудь, изловчился, и Йорка Кащеев, отшатнувшись, еле успел отвести грозный кулак. И тут же, замахнувшись правой рукой, он обманул Черныша и левой рукой стукнул его по скуле.

— Так, — одобрил Черныш. — Это хорошо. Это начистоту. Защищайся, парень. Кашица из тебя будет — так и не защитишься. Это я не за девчонку — хрен с ней! — я за справедливость борюсь.

Приговаривая так, он все усиливал удары. Он бил Йорку Кащеева даже с некоторой жалостью: до того явно было, что он значительно сильней и выносливей. Йорку Кащеева спасала только ловкость: он увертывался от ударов, но никак не мог перейти от защиты к нападению. Тяжелые удары рушились ему в лицо, в грудь, в живот. Кровь заливала ему глаза, стекала на язык, но он, ловчась, давил фасон: не кричал и продолжал бой.

— Трудный мужчина, — удивился наконец Черныш. — Хорошо бьешься.

И он, размахнувшись, вместе с рукой всем своим правым боком в полную силу ухнул Йорку Кащеева. Тот, схватившись руками за голову, бессмысленно шагнул вперед и молча упал лицом в землю.

— Так, — сказал Черныш. — Девчонка плакать будет.

И для верности он еще ударил Йорку Кащеева сапогом меж лопаток.

— Плакать будет девчонка, — повторил он.

Делишко было закончено, но никакого удовлетворения Черныш не испытывал, словно убить-то он убил, да не того.

— Так, — сказал он, словно оправдываясь. — Тебе бы противу меня не идти. Ты — мужчина сильный, я не возражаю, да против моей силы — куда!

Йорка Кащеев лежал неподвижно, уткнув избитое лицо в землю.

— Так-то, — страдал над ним Черныш. — Силы во мне чересчур.

Он вздохнул:

— Эх, по ухабам живем: раз — вниз, раз — вверх! А надо б мягко, как на машине: чтоб быстро и не тряско.

И, махнув рукой, он пошел по направлению к набережной Невы.

Луна выкатилась из-за облака, чтобы осветить этот небольшой клочок земли с Биржей и прочими домами. Луна была желтая, круглая и добродушная.