Повести и рассказы
Шрифт:
– Завтра будем дома. Я убедился, господин Вольдемар, что вы человек талантливый и одаренный. Если угодно, представлю вас своему другу, бургомистру Гамбурга. Смелые сердца нам нужны, и вас никто не спросит ни о чем лишнем.
Добрынину остается только кланяться.
В Гамбурге капитан отвел свою находку к верховному бургомистру, старому старику.
В те времена Гамбург не был подвержен никакому королю. Управлялся выборным советом. Оттого назывался вольный город. Председателем был бургомистр. Стар был бургомистр, много видели на своем веку почтенные советники гамбургские, а и они не могли достаточно надивиться разуму и познаньям молодого пришельца.
Кроме родного Володька знал язык немецкий, английский, норвежский, шведский, и его положили доверенным к приему иноземных послов.
Так четыре года прошло. Четыре холодных зимы, четыре летичка теплых прокатилось. Володька доверие Гамбургского совета полной мерой оправдал. Он кому и делом не приробится, дак лицом приглянется. Дом, родина, арест, побег – как сон вспоминаются. Здесь все иное и дума другая.
Городской совет постоянно благодарил капитана за его находку.
Скоро сказывается, а дело долго делается.
Тут приходят на вольный город две напасти. Умер старый многоопытный бургомистр, а прусский король задумал нарушить с городом досельные договоры, лишить его старинных свобод. Приехали гордые прусские послы и подали лист, что прежним рядам срок вышел и больше в Гамбурге воле не быть, а быть порядкам прусским. Сроку дается месяц.
День и ночь заседает Гамбургский совет. Силой противустать город не может. Надо Пруссию речами обойти, деньгами откупиться. Сделали перебор трем главным советникам.
Один сказал:
– Берусь вырядить вольности на полгода.
Другой сказал:
– Моего ума хватит добыть воли на год.
Третий, годами старший, сказал:
– А и моей хитростью-мудростью больше как на три года вольности не вырвать…
Володька был тоже созван в ту ночь к городской думе.
И тут его сердце петухом запело. Встал и сказал:
– А я доспею воли городу до тех пор, пока солнце сияет и мир стоит…
Выбирать не приходится.
Его и послали рядиться с пруссаками.
С утра и до темени оборонял Владимир гамбургскую волю. Где требовал, где просил, где грозил, где выгоды сулил. Говорит – как рублем дарит. Красное солнце на запад идет, у Володьки договорное дело, как гусли, гудет. Складно да ладно. Пруссаки против его доводов и слова не доискались:
– Вы, гамбурцы, люди речисты, вам все дороги чисты.
Новые грамоты печатями укрепили. Теперь нельзя слова пошевелить. Писано, что Добрынину надо:
«Быть Гамбургу вольным городом донележе солнце сияет и мир стоит. А королю не вступиться, и прусским порядкам не быть».
Только и вырядили послы ежегодно два корабля соленой рыбы королевскому двору.
Ну, рыбы не жалко. Рыбы море-кормилец несчетно родит.
В честь столь похвального дела в стену думского ратхауза была вделана памятная плита. И на ней золотыми литерами выбита вся история и вся заслуга Владимира Добрынина [10] . А сам он возведен в степень верховного бургомистра. По заслугам молодца и жалуют.
И в новом чину он служит верно и право. И опять лето пройдет, зиму ведет. Но на седьмой год Володя, как от мертвого сна пробудясь, вдруг затосковал по родине, по матери, по Марине:
10
Архангельские поморы уверяют, что доска эта на том же месте и сейчас
И слезы его, как жемчужные зерна. Стал молодой бургомистр в простецком платье по корабельным прибегищам похаживать, с архангельскими поморами поговаривать. Оказалось, они уже слыхали, что здесь в больших русский человек. Вдаль простираться с расспросами Володька не стал, а пришел на совет и заявил:
– Прошу отрядить под меня приправный корабль. Прошу месяц отпуска. Поеду в Русь добывать свою матерь.
Советники понурили головы:
– Любезнейший наш бургомистр. Время осеннее, годы трудные… В море туманы, в русской земле обманы. Боимся за вас, не покидайте нас!
Он на ответ:
– Никто нигде не посмеет задеть верховного бургомистра славного Гамбурга… А не отпустите – умру!
В три дня готова шкуна трехмачтовая, команда отборная и охранная грамота.
Парус открыли, ветер паруса надунул. В три дня добежали до Двинской губы. Теперь наш Володенька и с палубы не сходит, не спит и не ест. Так и смотрит, так и ждет.
У Архангельского города якоря к ночи выметали. В корабельной конторе отметились, и захотелось нашему бургомистру той же ночи к родному дому подобраться, тайно высмотреть своих. Переоделся в штатское платье и направился окраинными улицами в обход, чтоб на кого не навернуться.
И тут его схватили грабители, отняли верхнюю одежду и хотели убить. Темна ночь, черны дела людские…
Володька закричал:
– Что вы, одичали, на своих бросаетесь! Я сам мазурик, на дело бежал…
Тут один рычит:
– Убить без разговоров!
– Кряду ножом порешить.
– Убежит, на нас докажет.
Другие возражают:
– Утром зарежем. А то с кровью проканителимся ночная работа пропадет. Петухи уж вторые поют.
Володька надежды не теряет:
– Возьмите вы меня на ночную-то работу. На это против меня не найдете мастера!
– Ну, идем… Только уж смотри, закричишь или побежишь -тут тебе и нож в глотку
Долго шли по продольной улице, свернули на поперечную, остановились у высокого дома. И сквозь мглу ночную узнает пленник – улица их, Добрынинская, и дом их.
Главный шепчет:
– Здесь старуха живет, Добрыниха. Налево пристройка, окно с худой ставней. Тут у них кладовая клеть. Медна посуда есть, одежонка… Пусть один в оконницу пропехается, будет добро подавать, мы принимать.
У Володьки сердце то остановится, то забьется:
– Я горазд в окна попадать. Меня подсадите.
– Тебя одного не пустим, лезьте двое.
К чужим бы не суметь, а свои косяки пропустили. И ставня под хозяйской рукой не стукнула. Следом за Володькой протискался еще один.