Чтение онлайн

А потом их с Кузей посадили в кабину пятитонки, завернув, как младенцев, в теплые пиджаки, видимо только что снятые с чьих-то плеч. Рядом с мальчишками кто-то грузно сел — Федя слышал, как жалобно застонали пружины мягкого сиденья, — и машина, покачиваясь с боку на бок, понеслась куда-то в нескончаемую тьму ночи, густую, как деготь.

Снова Федя очнулся уже в то время, когда машина, резко затормозив, остановилась, вся освещенная веселым, мерцающим светом.

Когда их с Кузей опять взяли на руки, чтобы куда-то нести, Федя поднял голову и широко раскрыл глаза. Он отчетливо увидел сразу всё: и плотину, запруженную работающими людьми, и грузовики, беспрерывно что-то подвозящие к ней, и бульдозер, носом подгребавший землю к бурлящей коричневато-желтой воде, больше похожей на забродивший квас. И тут только Федя понял, что их привезли в Сухую балку.

— Пустите меня, я сам! — сказал Федя, но чьи-то руки крепко прижали его к груди, прижали так, словно пытались раздавить.

Федя только собрался сказать, что ему больно, но не успел: его стали целовать — жадно, исступленно.

— Папка, папка! — чуть не задыхаясь, прошептал Федя, обхватывая рукой мокрую — не то от пота, не то от дождя — шею отца.

Федя сидел на крыльце, все еще влажном, не просохшем. От нагретых солнцем досок курился еле заметный теплый парок. Этот легкий седоватый парок поднимался и от плетня, и от крыши Кузиного дома, и от сарайчика, и от самой земли, всласть напоенной ночным ливнем.

А солнышко, в эту ночь хорошо отдохнув, бодро поднималось все выше и выше над степью, сразу так необычайно помолодевшей. Она сверкала умытой зеленью, щедро осыпанной прозрачными, как слеза, хрустальными капельками.

Даже зачахшие у калитки кустики ромашки с посеревшими, вялыми лепестками до неузнаваемости преобразились. За ночь каждый лепесток промыли и накрахмалили, и сейчас к солнцу устремлялись упругие белоснежные зонтики.

Федя и Кузя только что приехали в Озерный на попутной машине. Отец, Ксения Трифоновна и много еще других озерцев остались в Сухой балке, хотя беда уже миновала. Недостроенную плотину отстояли от разрушительного напора хлынувших по оврагу потоков воды, но работы там по-прежнему было много.

Греясь на солнышке, Федя от нечего делать щипал горбушку отсыревшего хлеба, завалявшуюся в тощем, перепачканном грязью рюкзаке, щипал и бросал крошки вертлявым, смелым воробьям, прыгавшим у крыльца.

Федя и сам проголодался, но ему не хотелось идти в пустой дом и в одиночестве сидеть за столом.

Когда кончилась горбушка, он вытер о трусы руки и неожиданно для себя подумал: «А зря я уехал из Сухой балки. Там суматошно и весело!»

На крыльце соседнего дома показался Кузя:

— Айда, Федюха, к нам завтракать!

Федя обрадовался приглашению. Не заставляя себя долго ждать, он разбежался и ловко перемахнул через плетень.

Глядя на приятеля, Кузя одобрительно прищелкнул языком. Прежде чем вести Федю в избу, он шепнул ему на ухо:

— Бабка меня не сильно бранила. Только про лопаты спрашивала. Я не сказал, что у Батырова кургана мы их оставили, а сказал, что в Сухой балке.

Федя понимающе кивнул.

— Отправимся завтра купаться и лопаты прихватим. Лады, Федюха?

— Куда, куда? — переспросил Федя.

— Ну, закудахтал. В Сухую балку… Куда же еще? Отец сказал — завтра купаться можно будет. В овраге знаешь уж сколько водищи? Ого-го! У самого берега чуть ли не полметра. А закончат плотину возводить да пройдут еще дожди, тогда и подавно. — Кузя дернул друга за торчащий вихор и засмеялся. — А ты все не верил… У нас тут своя Волга будет!

Но вдруг, вспомнив что-то, Кузя нахмурился, вздохнул:

— Все ничего, да вот череп батырова коня жалко. Уцелел ли он в шалаше? А что, если пропал?

— Кому он нужен, твой череп! — отмахнулся Федя.

— Ничего-то ты, Федька, не понимаешь! — Кузя провел рукой по светлой, как одуванчик, голове. — Бабка сказывала… Тут без нас приходила тетя Галя, библиотекарша. Приходила и сказывала, будто ученые к нам сюда на днях нагрянут. И знаешь зачем? На Батыровом кургане научные… ну, как это? Одним словом, по-научному копать там будут. Понимаешь? Должен я им череп свой показать или нет? А вдруг этот череп — научная ценность? Понимаешь?

— Уче-еные?.. — протянул Федя. — А не врешь?

— Честное пионерское!

— Слушай, Кузька, а если нам попросить… попросить этих ученых, чтобы они нас в помощники взяли, а? Попросимся, Кузя?

Но тут мальчишек позвала к столу бабка Степанида.

— Умойся вперед, а то у тебя все лицо полосатое, как у зебры. Бабка, она знаешь какая! — Кузя подтолкнул Федю к умывальнику, а сам побежал за полотенцем.

Умывался Федя старательно, чтобы понравиться Кузиной бабушке. Вытирая раскрасневшееся лицо льняным полотенцем с огненными петухами по краям, Федя сказал:

— Эх, какие петухи! Я таких никогда не видел.

— По нраву пришлись? — спросила бабка Степанида, выглядывая из сеней. — Сама, паря, вышивала, когда девкой была.

— А вы разве?.. — Федя замялся, уставясь в сухое, землистое лицо старой женщины, все в паутине таких темных и глубоких морщин, что казалось — оно никогда не могло быть ни молодым, ни цветущим.

— Дурачок! — добродушно рассмеялась бабка и, как бы прихорашиваясь, поправила на голове белый платок. — Было времечко, от ухажеров отбою не было!..

И, обняв ребят за плечи, бабка повела их в большую, просторную горницу с развешанными по стенам для украшения плакатами. Все плакаты призывали к борьбе с вредителями не существующего в этих краях леса. И чего только не нарисовал художник на этих плакатах: и страшных, с доброго котенка, жуков-дровосеков, и жуков-могильщиков, и гусениц, похожих на жирные сосиски, и еще каких-то не менее страшных вредителей, так же увеличенных до фантастических размеров.

Когда Кузя, Федя и Аська уселись за стол, бабка Степанида поставила перед ними большую миску с гороховой похлебкой, заправленной лучком.

Похлебка показалась Феде очень вкусной, и он так старательно работал ложкой, что даже вспотел.

А бабка, скромно усевшись в стороне на табуретке и подперев рукой костлявый подбородок, смотрела на Федю грустными, жалостливыми глазами.

— Добавки не требуется? — спросила она, когда ребята зашаркали ложками по дну миски. — Вы у меня как странники… бедовые головушки! Подлить, что ли?

Кузя и Федя переглянулись.

— Плесни, бабушка, коли не жалко! — подражая отцу, сказал Кузя.