Чтение онлайн

Это «вник» подполковника Грязнова привилось не только в нашей дивизии, но и в штабе армии: вопросительное «Вник?» и повелительное «Вникни!».

Когда минут через десять, не сразу отыскав машину и показав шоферу, как подъехать к землянке, я вернулся, мальчишка совсем преобразился.

На нем была маленькая, сшитая, как видно, специально на него, шерстяная гимнастерка с орденом Отечественной войны, новенькой медалью «За отвагу» и белоснежным подворотничком, темно-синие шаровары и аккуратные яловые сапожки. Своим видом он теперь напоминал воспитанника - их в полку было несколько, - только на гимнастерке не было погон; да и выглядели воспитанники несравненно более здоровыми и крепкими.

Чинно сидя на табурете, он разговаривал с Холиным. Когда я вошел, они умолкли, и я даже подумал, что Холин послал меня к машине, чтобы поговорить без свидетелей.

–  Ну, где ты пропал?
– однако сказал он, выказывая недовольство.
– Давай еще кружку и садись.

На стол, застеленный свежей газетой, уже была выложена привезенная им снедь: сало, копченая колбаса, две банки консервов, пачка печенья, два каких-то кулька и фляжка в суконном чехле. На нарах лежал дубленый мальчиковый полушубок, новенький, очень нарядный, и офицерская шапка-ушанка.

Холин «по-интеллигентному», тонкими ломтиками, нарезал хлеб, затем налил из фляжки водку в три кружки: мне и себе до половины, а мальчику на палец.

–  Со свиданьицем!
– весело, с какой-то удалью проговорил Холин, поднимая кружку.

–  За то, чтоб я всегда возвращался, - задумчиво сказал мальчик.

Холин, быстро взглянув на него, предложил:

–  За то, чтоб ты поехал в суворовское училище и стал офицером.

–  Нет, это потом!
– запротестовал мальчик.
– А пока война - за то, чтоб я всегда возвращался!
– упрямо повторил он.

–  Ладно, не будем спорить. За твое будущее. За победу!

Мы чокнулись и выпили. К водке мальчишка был непривычен: выпив, он поперхнулся, слезы проступили У него на глазах, он поспешил украдкой смахнуть их. Как и Холин, он ухватил кусок хлеба и долго нюхал его, потом съел, медленно разжевывая.

Холин проворно делал бутерброды и подкладывал Мальчику; тот взял один и ел вяло, будто неохотно.

–  Ты ешь давай, ешь!
– приговаривал Холин, закусывая сам с аппетитом.

–  Отвык помногу, - вздохнул мальчик.
– Не могу.

К Холину он обращался на «ты» и смотрел только на него, меня же, казалось, вовсе не замечал. После водки на меня и Холина, как говорится, «едун напал» - мы энергично работали челюстями; мальчик же, съев два небольших бутерброда, вытер платком руки и рот, промолвив:

–  Хорош.

Тогда Холин высыпал перед ним на стол шоколадные конфеты в разноцветных обертках. При виде конфет лицо мальчика не оживилось радостно, как это бывает у детей его возраста. Он взял одну, не спеша, с таким равнодушием, будто он каждый день вдоволь ел шоколадные конфеты, развернул ее, откусил кусочек и, сдвинув конфеты на середку стола, предложил нам:

–  Угощайтесь.

–  Нет, брат, - отказался Холин.
– После водки не в цвет.

–  Тогда поехали, - вдруг сказал мальчик, поднимаясь и не глядя больше на стол.
– Подполковник ждет меня, чего же сидеть?.. Поехали!
– потребовал он.

–  Сейчас поедем, - с некоторой растерянностью проговорил Холин. В руке у него была фляжка, он собирался, очевидно, налить еще мне и себе, но, увидев, что мальчик встал, положил фляжку на место.
– Сейчас поедем, - повторил он невесело и поднялся.

Меж тем мальчик примерил шапку.

–  Вот черт, велика!

–  Меньше не было. Я сам выбирал, - словно оправдываясь, пояснил Холин.
– Но нам только доехать, что-нибудь придумаем…

Он с сожалением оглядел стол, уставленный закусками, поднял фляжку, поболтал ею, огорченно посмотрел на меня и вздохнул:

–  Сколько ж добра пропадает, а!

–  Оставь ему!
– сказал мальчик с выражением недовольства и пренебрежения.
– Ты что, голодный?

–  Ну что ты!.. Просто фляжка - табельное имущество, - отшутился Холин.
– И конфеты ему ни к чему…

–  Не будь жмотом!

–  Придется… Эх, где наше не пропадало, кто от нас не плакал!..
– снова вздохнул Холин и обратился ко мне: - Убери часового от землянки. И вообще посмотри. Чтоб нас никто не видел.

Накинув набухшую плащ-палатку, я подошел к мальчику. Застегивая крючки на его полушубочке, Холин похвастал:

–  А в машине сена - целая копна! Я одеяла взял, подушки, сейчас завалимся - и до самого штаба.

–  Ну, Ванюша, прощай!
– Я протянул руку мальчику.

–  Не прощай, а до свидания!
– строго поправил он, сунув мне крохотную узенькую ладошку и одарив меня взглядом исподлобья.

Разведотдельский «додж» с поднятым тентом стоял шагах в десяти от землянки; я не сразу разглядел его.

–  Родионов, - тихо позвал я часового.

–  Я, товарищ старший лейтенант!
– послышался совсем рядом, за моей спиной, хриплый, простуженный голос.

–  Идите в штабную землянку. Я скоро вас вызову.

–  Слушаюсь!
– Боец исчез в темноте.

Я обошел кругом - никого не было. Шофер «доджа» в плащ-палатке, одетой поверх полушубка, не то спал, не то дремал, навалившись на баранку.

Я подошел к землянке, ощупью нашел дверь и приоткрыл ее.

–  Давайте!

Мальчик и Холин с чемоданом в руке скользнули к машине; зашуршал брезент, послышался короткий разговор вполголоса - Холин разбудил водителя, - заработал мотор, и «додж» тронулся.

Старшина Катасонов - командир взвода из разведроты дивизии - появился у меня три дня спустя.

Ему за тридцать, он невысок и худощав. Рот маленький, с короткой верхней губой, нос небольшой, приплюснутый, с крохотными ноздрями, глазки голубовато-серые, живые. Симпатичным, выражающим кротость лицом Катасонов походит на кролика. Он скромен, тих и неприметен. Говорит, заметно шепелявя, - может, поэтому стеснителен и на людях молчалив. Не зная, трудно представить, что это один из лучших в нашей армии охотников за языками. В дивизии его зовут ласково: «Катасоныч».

При виде Катасонова мне снова вспоминается маленький Бондарев - эти дни я не раз думал о нем. И я решаю при случае расспросить Катасонова о мальчике: он должен знать. Ведь это он, Катасонов, в ту ночь ждал с лодкой у Диковки, где «немцев столько, что к берегу не подойдешь».

Войдя в штабную землянку, он, приложив ладонь к суконной с малиновым кантом пилотке, негромко здоровается и становится у дверей, не сняв вещмешка и терпеливо ожидая, пока я распекаю писарей.

Они зашились, а я зол и раздражен: только что прослушал по телефону нудное поучение Маслова. Он звонит мне по утрам чуть ли не ежедневно и все об одном: требует своевременного, а подчас и досрочного представления бесконечных донесений, сводок, форм и схем. Я даже подозреваю, что часть отчетности придумывается им самим: он редкостный любитель писанины.