Поворот
Шрифт:
Впрочем, и Николай Николаевич активно с «национализмом» боролся. Хотя ему было плевать на национальности, он исходил из принципа «хороший бандит — мертвый бандит», а раз уж в его подчинение передали группу профессиональных «чистильщиков», то не воспользоваться этим он счел просто неразумным. И к весне двадцатого года дашнаки закончились в Нахичеване и Занзегуре — совсем закончились. Просто потому, что с бандитами никто вообще церемониться не собирался, поскольку руководство страны приказало «бандитов в плен не брать». Впрочем, бандитов не брали в плен не только на Кавказе, проведенная зачистка в Москве, Петербурге и Одессе тоже показала местному населению, что власть бандитов вообще людьми не считает. И людям это понравилось — ну, большинству людей. Ну а те, кому это не понравилось, затаились и постарались вообще не высовываться, хотя бы потому, что правительством понятие «бандит» трактовалось довольно широко.
После зачистки больших городов специальные отряды, отнесенные к новым «внутренним войскам», поехали «чистить» города поменьше — но эта работа была вообще второстепенной для попаданцев, а вот к основной работе они лишь приступать начали. Очень неторопливо начали — потому что четырнадцать человек все проблемы решить не в состоянии. И даже полторы сотни не в состоянии, а больше людей пока им найти не удалось. Выход был один: людей нужно было специально готовить — но ведь и тех, из кого можно было подготовить требуемых специалистов, нужно было сначала найти, а затем тщательно и планомерно внушить им верные мысли. То есть не внушить, а объяснить, почему конкретные мысли являются «единственно верными» — но ведь у каждого человека уже имелись вполне сформированные убеждения, и изменить их было ну очень непростой задачей. Непростой, но довольно часто все же решаемой. А иногда были и исключения, причем очень приятные — и довольно полезные. Для России полезные — но, что было важнее, полезные для всего человечества. Не сразу полезные, но в перспективе…
В самом начале года группа петербургских студентов под руководством профессора Фаворского запустила первую установку по производству искусственного каучука из спирта Вообще-то это нельзя было назвать «научным подвигом», тут подвиг был, скорее, технологическим — ведь вся химия процесса была отлажена еще задолго до войны, но вот придумать промышленную установку, которая готовый продукт выдавала не граммами, а центнерами, было очень непросто. А добиться того, чтобы эта установка еще и работала относительно долго без поломок, было еще труднее. Опять же, из-за отсутствия сколь-нибудь квалифицированных рабочих, поэтому больше половины персонала новенького каучукового завода' состояла как раз из студентов старших курсов и уже готовых инженеров — хотя, сколь ни странно, с инженерами все оказалось проще, чем думала Наталия, курировавшая эту работу. Проще хотя бы потому, что внезапно образовался некоторый «избыток» инженеров.
Условный «избыток»: с окончанием войны довольно много русских инженеров начало возвращаться домой из-за рубежа — в том числе привлекаемые и разошедшейся довольно широко информацией, что «дома стали инженерам платить очень много». Но уже по приезде домой такие «возвращенцы» выясняли, что государство платило денег все же отнюдь не миллионы, просто ресурсов для работы тем же инженерам и ученым давало практически «по потребности» — при условии, что проекты этих ученых правительству были интересны. Так что изрядная часть возвращающихся инженеров просто принимали почти любые предложения о работе, за которую они могли денег получить достаточно для комфортного существования — и поэтому пока все (почти все) инженерные вакансии на новых предприятиях получалось заполнить специалистами. Но это — именно «пока», то есть пока таких предприятий было немного.
А много новых заводов и фабрик строить ну никак не получалось: и в казне для этого денег не хватало, да и людей, способных быстро выстроить требуемое, все же не было. Потому что девяносто процентов имеющихся инженеров все же звезд с неба не хватали: они просто «хорошо выполняли порученную работу», но остальные «проценты» потихоньку двигали страну к процветанию. И двигали… тоже не спеша.
Густав Васильевич Тринклер после пуска моторного завода в Клину вернулся в Нижний Новгород и с огромным энтузиазмом занялся проектированием нового, уже тысячесильного двигателя «для судов и локомотивов». Одновременно возглавив кафедру тепловых моторов в Нижегородском политехническом институте. Временно возглавил, но вовсе не потому, что сам так захотел: выбравшийся, наконец, в Москву Святозар Фиала предложил в Нижнем на базе механического факультета создать отдельный институт, а конкретно для двигателестроения в новом институте организовать и специализированный факультет. Ну а так как пока у Святозара возможности (физиологические) были сильно ограничены, то его Андрей как раз в Нижний и отправил, назначив «исполняющим обязанности ректора» создаваемого института. Пока в эти «обязанности» входило лишь строительство нужных институту зданий, однако Святозар был уверен, что следующей осенью новый институт будет готов к приему студентов. Ну а то, что он имел в виду к сентябрю принять на обучение сразу тысячу человек… Наталия сказала, что если он хотя бы к сотне подготовить институт сумеет, то и это будет неплохо.
А сама она «готовила» совсем других специалистов…
Эдуард Брониславович последними решениями правительства был очень сильно недоволен: уже практически подготовленное производство декаподов в Луганске был приостановлено, а в Харькове — где завершалась подготовка к производству паровоза Лопушинского — вообще выпуск паровозов был «временно прекращен», и вместо них началось производство машин уже сельскохозяйственных. Да и в Сормово выпуск паровозов был сильно сокращен, правда у Болдвина и АЛКО был размещен заказ на тысячу «декаподов», но ведь стране и другие паровозы были нужны. Очень нужны, а три паровозных завода прекратили производство. Премьер Лавров говорил, конечно, что это «временное решение», но уж больно много средств было вложено в перепрофилирование этих заводов…
Однако у Кати по поводу «остановки паровозных заводов» было совершенно иное мнение: эти три завода быстро наладили действительно массовое производство совершенно неэкономичных, но вполне работающих тракторов с калильными «нефтяными моторами по типу Болиндера». В Сормово трактора производились с «ведерным» (то есть двенадцатилитровым) двигателем мощностью в двадцать пять сил, в Луганске — с почти таким же, но уже мощностью за тридцать сил, а в Харькове — в «двухведерным» мотором на пятьдесят лошадок. И всего эти заводы только за зиму смогли произвести почти тридцать тысяч тракторов — а для сельского хозяйства страны это было очень заметно. Всего же к посевной было готово уже чуть меньше восьмидесяти тысяч тракторов — и по Катиным планам тракторами планировалось распахать около двадцати миллионов гектаров полей. Ну, если повезет, около двадцати миллионов — из которых под зерновые культуры намечалось распахать три четверти.
А насчет везенья — на везенье пришлось надеяться главным образом из-за того, что качество производимых тракторов оставляло желать лучшего. Просто «основными производителями» на заводах были выпускники фабрично-заводских училищ, опыта еще не набравшиеся. Однако — по большому счету — и это был серьезный такой «индустриальный прорыв», ведь училища успели подготовить больше пятидесяти тысяч парней, у станка стоять не боявшихся. Несколько сложнее было с трактористами — но с ними было «проще» по другой причине: управлять тракторами усиленно учили солдат в армии перед демобилизацией, и людей, все же способных тракторами управлять, было подготовлено даже чуть больше двухсот тысяч человек. Ну а то, что в случае поломки эти трактористы починить машину были не в состоянии — с этой неприятностью оставалось только смириться.
Смириться — и спокойно наблюдать, как по мере таяния снегов в поля выходило все больше «могучих машин». А заодно по мере возможности не беситься, глядя на «посевную кампанию», хотя поводов для бешенства мужики предоставляли более чем достаточно: например, лишь то, что «единоличники» почему-то на посев оставляли самое плохое зерно, вызывало у Екатерины скрежет зубовный. И ведь из казны им (мужикам то есть) во многих местах выдавали зерно сортовое — но они предпочитали «хорошее зерно оставлять на прокорм», а сеяли остатки собственных запасов, главным образом то зерно, которое им «не пригодилось», так как мельники такое зерно просто не принимали, понимая, что оно им не даст возможности заработать на гарнцевом сборе. Но хуже всего было то, что качественное семенное зерно воровали даже в госхозах, непосредственно во время сева…
Вернувшаяся с Кавказа после зачистки бандитов Леночка застала Катю в состоянии крайнего озверения и, выяснив причину, предложила «простое решение проблемы»:
— А давай я по деревням проедусь и воров постреляю к чертям собачьим. Много стрелять не придется, народ все же у нас в стране в целом сообразительный.
— Во-первых, ты заблуждаешься, народ у нас в целом из идиотов состоит… пока. А во-вторых, у тебя патронов не хватит, так каждого десятого стрелять придутся. Ну а в третьих…
— Я все же думаю, что идиотов в стране все же меньше, чем тебе кажется. Просто идиоты — они из общей массы выделяются и кажется, что их много…
— Это у тебя превратное мнение о народе. Мы же на сев зерно поставляем протравленное, и об этом мужиков предупреждаем — но они все равно его воруют и пытаются сожрать! Маша сказала, что по самым предварительным подсчетам у нас травунцов будет тысяч сто, не меньше… и большей частью они у нас будут в холодном виде. Наташа наизнанку выворачивается чтобы дети в стране не мерли, а эти… Слов нет!