Чтение онлайн

Война показала настоятельную необходимость в надёжных и удобных шифрах, и Цифирный комитет предложил срочно разработать и изготовить особые дипломатические наборные и разборные словари на 10 тысяч знаков с таблицами и ключами для перешифровки. Работа затянулась, и осенью 1917 года руководство криптографической службы Министерства иностранных дел доложило уже Временному правительству о том, что выполнение намеченной программы провалилось, и вместо неё предлагался упрощённый вариант с трёхзначными словарями.

Причиной этой неудачи послужила не профессиональная непригодность, а организационная неразбериха, охватившая Россию снизу доверху, и назревавший крах. За несколько недель до революции Ю. А. Колемин подал министру докладную записку, в которой жаловался на то, что сотрудники криптографической службы зачислены в разряд «второсортных» специалистов, что их труд не ценится и что вознаграждение их не соответствует важности работы.

Восьмого октября 1917 года состоялось собрание служащих шифрослужбы Министерства иностранных дел, выразившее благодарность Колемину и Чекмарёву за их усилия по улучшению деятельности службы. А 19 октября каждый из чиновников этой службы подписал текст присяги Временному правительству, составленную всё тем же неутомимым Колеминым:

«Я, нижеподписавшийся(далее следует звание, имя, фамилия и отчество), вступая в исправление моих обязанностей, обещаю, что буду всегда свято и ненарушимо соблюдать перед посторонними лицами молчание о всех материалах, при помощи которых я буду исполнять наложенное на меня ведение секретной переписки Министерства иностранных дел. Обещаю, что буду свято и ненарушимо сохранять в тайне от посторонних лиц все сведения, которые будут проходить через мои руки и перед глазами моими при ведении этой секретной переписки. Обещаю, что буду всегда осторожно, обдуманно и предусмотрительно обходиться с вверенными мне тайными материалами, обещаю, что всегда буду осторожно, обдуманно и предусмотрительно относиться к тем условиям, при которых я могу с сослуживцами по отделению говорить об имеющихся у нас профессиональных сведениях, дабы всеми силами моими содействовать ненарушимости и непроницаемости этих тайн, составляющих собственность немою, а доверяющего их мне Министерства, ведающего при помощи их, через меня, интересами моего Отечества. Обещания сии подкрепляю благородным и честным словом».

Это, конечно, не шедевр канцелярско-бюрократического жанра — в тексте ощущается налёт торопливости и смысловой тавтологии, как будто автор замешкался перед наступлением грядущего грозного события. Впрочем, ведь так оно и было: до Октябрьского переворота оставалось шесть дней.

Отбор лиц, поступавших на дипломатическую службу, в целом был весьма строгим и тщательным во всех отношениях. Оно и понятно: дипломатия является средоточием внешнеполитических секретов государства, и допускать к ним, как писал царь Пётр, нужно людей надёжных, верных и добрых.

Тем не менее чётких правил отбора и приёма юношей в дипломатическое ведомство долгое время не было. Во всём господствовали случай, субъективное мнение и высочайшее повеление государя — лишь бы «не было дыряво». Субъективность процесса подбора кадров усугублялась ещё и тем обстоятельством, что внешнеполитический аппарат Российской империи был невелик, и ежегодный набор новых людей в Министерство иностранных дел в середине XIX века не превышал двадцати человек. В таких условиях было трудно придерживаться каких-либо правил, и большинство дипломатов в первой половине века набирали из военных. В царствование Николая II военные по-прежнему составляли большой процент — 20 процентов вновь поступавших на службу в МИД. Конечно, они не представляли собой идеальный контингент, но других источников пополнения дипломатических кадров в России тогда просто не было.

Поэт П. А. Вяземский, давая портрет генерала А. Ф. Орлова, ставшего потом дипломатом, писал: «Орлов никогда не готовился к дипломатической деятельности. Поприще его было военная и придворная служба… Конечно, не явил он в себе ни Талейрана, ни Меттерниха, ни Нессельроде, но светлый и сметливый ум его, тонкость и уловчивость, сродные русской натуре и как-то дружно сливающиеся с каким-то простосердечием, впрочем, не поддающимся обману, заменяли ему предания и опытность дипломатической подготовки…»

В 1802 году родились амбициозные планы учредить при Министерстве иностранных дел дипломатическое училище, но, как всегда, у казны не хватило средств, да не было и нужных квалифицированных преподавателей. Ограничились тем, что при Коллегии иностранных дел всё-таки создали Переводческое отделение, в котором с десяток молодых дипломатов обучалось восточным и европейским языкам. Для совершенствования языковых и других специальных знаний студенты отправлялись на стажировку в другие страны, прежде всего в Константинополь, где при русской миссии было училище на девять мест для изучения турецкого, греческого, арабского, итальянского и французского языков. Четыре стажёра проходили обучение китайскому и маньчжурскому языкам при Российской духовной миссии в Пекине. Позже это Переводческое отделение развилось и переросло в уже упомянутое нами Учебное отделение Азиатского департамента.

При Александре I на дипломатическую службу стали поступать из стен Царскосельского лицея, который открылся лишь в 1811 году. Первым директором лицея стал чиновник Коллегии иностранных дел Василий Фёдорович Малиновский — умный и прогрессивно мыслящий человек, автор чрезвычайно смелых сочинений: трактата «Рассуждение о войне и мире» и записки «О освобождении рабов». Думается, его назначение на этот пост не явилось случайностью: руководство КИД было заинтересовано в том, чтобы знающий человек мог непосредственно наблюдать за воспитанием и подготовкой учащихся лицея. С выпускниками лицея, которые должны были пойти по дипломатической линии, специально занимался и второй директор лицея Егор Антонович Энгельгардт. Он заказывал им из Коллегии иностранных дел дипломатические документы, и лицеисты на конкретном материале знакомились с азами дипломатии. Среди этих лицеистов были Саша Горчаков, Саша Пушкин и Вилли Кюхельбекер, будущие сотрудники дипломатического ведомства.

Да, мало кому известно, что лицейский товарищ Пушкина Вильгельм Карлович Кюхельбекер после окончания лицея тоже был определён в дипломатическое ведомство. Согласно формулярному списку Департамента личного состава и хозяйственных дел за 1820 год, Кюхельбекер, из дворян, от роду 24 лет, «Высочайшим Именным Указом определён из Императорскаго Царскосельскаго Лицея в Коллегию Иностранных дел титулярным советником, 1817 года июня 13-го». Впрочем, «Кюхля» задержался в системе КИД не надолго и уже 20 августа 1820 года подал прошение об увольнении. Менее чем через три месяца его просьба была удовлетворена: «По представлению Коллегии уволен Правительствующим Сенатом вовсе со службы с чином коллежскаго асессора, того же (1820. — Б. Г.) года, ноября 11». «Кюхля» был первым, но не последним русским поэтом, не прижившимся на дипломатической службе. Правда, у каждого из них на этот счёт были свои причины. (Что касается Кюхельбекера, мы о них скажем ниже.)

Большинство лицеистов, определённых по дипломатической части, включая вышеупомянутых, были, по меткому выражению С. А. Соболевского, товарища А. С. Пушкина, «архивными юношами» [22] :

Поводом для этого прозвища послужил тот факт, что чуть ли не все молодые начинающие дипломаты, включая А. С. Пушкина, В. К. Кюхельбекера и С. А. Соболевского, поначалу определялись набираться опыта в Главные архивы Коллегии иностранных дел в Петербурге и Москве. Правда, ни знаменитый наш поэт, ни его товарищи «Кюхля» и Соболевский дипломатической карьеры не сделали — она показалась им слишком пресной и скучной.

«Архивным юношей» был ещё один москвич и ещё один Александр Сергеевич — Грибоедов, у которого, по-видимому, к несчастью, эта карьера задалась. Отцы двух лицеистов — Фёдора Фёдоровича Матюшкина (1799–1882) и Михаила Лукьяновича Яковлева (1798–1868) были дипломатами: первый был советником русской миссии в Штутгарте, а второй служил в Московском государственном архиве. Маленький Федя Матюшкин родился в неурочное время: отец его был занят отслеживанием Итальянского и Швейцарского походов А. В. Суворова, в Штутгарте не оказалось православного священника, и новорожденного пришлось крестить в лютеранской церкви. Отец будущего адмирала Ф. Ф. Матюшкина скончался потом в Германии, а его мать Анна Богдановна, испытывавшая большие материальные трудности, с трудом выбралась на родину и определила его в Царскосельский лицей.