Чтение онлайн

Два дня спустя Сальваторе Конторно узнал из газет, что миланская полиция перехватила сорок килограммов героина в тот момент, когда они уже были готовы к отправке в Соединенные Штаты. Газеты умолчали, что эта операция была успешно проведена благодаря сведениям, полученным в результате удачного внедрения полицейских в одну из «семей» нью-йоркской «Коза ностры».

Как бы то ни было, для сицилийских «семей» потеря не была невосполнимой. Перехваченное количество героина представляло собой конечный продукт, полученный в результате нескольких дней работы одной лаборатории. А в то время, насколько это было известно Сальваторе Конторно, в Палермо и Мацара дель Валло на полную мощность работали по меньшей мере четыре лаборатории по производству героина. Если Микеле Греко всего лишь успешно торговал им дома, то его кузен Сальваторе Греко по прозвищу Сенатор, согласно данным Агентства по борьбе с наркотиками, был одним из самых крупных поставщиков героина на американский рынок.

Сальваторе Конторно оттого так тепло принимали в различных лабораториях по производству героина на острове, что он тоже участвовал в торговле наркотиками, причем его дела шли довольно бойко. Он снабжал нескольких оптовиков в Милане, а с недавних пор даже расширил свою деятельность и стал приторговывать еще и кокаином. Сальваторе Конторно очень волновало, как без риска доставлять этот продукт в Италию: узнав в Перу о возможности растворять кокаин в алкоголе, один мелкий сицилийский торговец предложил в таком виде и поставлять его в Италию в больших количествах с помощью одного летчика-француза. Хоть ему и не терпелось попробовать, у Сальваторе Конторно не было времени на эксперименты.

Частые встречи с десятками торговцев наркотиками подтвердили его догадку: единственная действительно серьезная проблема — это транспортировка. «Люди чести», занимавшиеся отправкой героина в Соединенные Штаты, не могли рассчитывать на те преимущества, которыми пользовались восточные контрабандисты, снабжавшие их опием. В распоряжении этих последних было несколько дорог, каждая из которых обеспечивала им полную безнаказанность. Если они переправляли товар морем, им достаточно было доставить его в один из ливанских портов, а вблизи сицилийских берегов, чтобы избежать таможенной проверки, перегрузить на принадлежавшие «Коза ностре» небольшие рыболовные суденышки; дорога же по суше была еще более надежной, так как пролегала через государства, не проявлявшие к контрабанде наркотиков никакого интереса, если не предположить обратное, как в случае с Болгарией.

И если перегонка исходного сырья в героин в лабораториях Сицилии также производилась с гораздо меньшим риском, чем можно было предположить, с поставкой конечного продукта в другие страны, особенно в Соединенные Штаты, дело обстояло совсем иначе.

Сальваторе Конторно знал, что обычно транспорт с грузом героина поручался одному «человеку чести», который отвечал за товар с момента отправки с острова до его прибытия на другой берег океана. Вес каждой партии зависел от возможностей «проводника»; обычно он исчислялся десятками килограммов. Нередко случалось так, что несколько «семей» объединялось, чтобы вместе отправить одну «посылку». В случае потери груза за неудачу отвечал лишь один человек: тот, кто его сопровождал. Он должен был провести дознание и наказать виновных в потере партии. При любых обстоятельствах он предоставлял о них отчет владельцам белого порошка.

Воображение отправителей подсказывало им все новые и новые варианты: героин помещали в мебель, рассовывали в контейнеры с обувью, прятали среди пластинок. Но Сальваторе Конторно знал одно действительно верное средство, с помощью которого всегда можно было доставить товар к месту назначения. Нужно было лишь сговориться с грузчиками аэропорта назначения, которые должны были незаметно изъять пакетики с героином до таможенного осмотра груза.

Это было тем проще сделать именно в аэропорту имени Джона Фицджеральда Кеннеди в Нью-Йорке, что на протяжении многих лет его контролировали несколько «семей» американской «Коза ностры» (Лукшезе, Гамбино). С помощью такой уловки сицилийские «семьи» всего за два года доставили в Соединенные Штаты несколько тонн героина.

Несмотря на огромные состояния, нажитые всего за несколько месяцев благодаря подобным операциям, «люди чести» в Палермо никак не могли оторваться от своей земли. Внезапно пришедшее богатство нисколько не отдалило их от этих маленьких городков, где они и продолжали жить, несмотря на риск, которому постоянно подвергались. Правда, беглецам здесь было вольготнее, чем в любом большом городе севера Апеннин, но здравый смысл подсказывал, что, сделав себе состояние, не следует медлить с отъездом в какую-нибудь латиноамериканскую страну, где можно спокойно доживать свой век под чужим именем и в полной безопасности. Тот же Сальваторе Конторно, которому, как говорят, удалось переправить несколько партий героина и удачно совершить не одно похищение, бесспорно, много раз уже мог сменить место обитания вместе с женой, детьми, родителями и прочей движимостью.

Почему он этого не сделал? Тайна, покрытая мраком. Должно быть, и в нем, как во всяком «человеке чести», прочно засело желание не покидать своей земли до тех пор, пока обстоятельства не вынудят его к этому. Несмотря на насильственную смерть многих членов «семьи», Сальваторе Конторно не мог решиться оставить этот гнусный квартал Бранкаччо, где вопреки всему чувствовал себя как рыба в воде. В этих настоящих джунглях мафии обитали последние оставшиеся в живых его друзья. Где же еще мог он ощущать себя настолько уверенно, чтобы противостоять своим врагам, чем в этом заслуженно пользующемся дурной славой грязном квартале?

Зажатый между магистралью и морем, Бранкаччо не знает других границ. Нигде не указано, где начинается и где оканчивается этот злосчастный квартал со своими скопищами муниципальных домов с умеренной квартирной платой, других полуразрушенных зданий и дымящих заводов, загрязняющих побережье Палермо. Сальваторе Конторно чувствовал себя как дома среди этой духоты, этой пыли, исходящего от отравленного моря зловония и помоек, которых в Бранкаччо было немало. Он любил протискиваться на улице сквозь толпу таких же, как он, людей, которые лопали по утрам аранчине, странные оранжевые шарики, приготовленные из мяса, риса и сыра, жаренные на неизвестно каком масле; люди эти целыми днями разгуливали по улицам перед разместившимися прямо на мостовой мясными лавками, переходя из одного бара в другой, пробираясь к клеткам птицелова на площади Торрелунга поглазеть на пернатых и отворачиваясь от ароматных бочонков продавца маслин, в то время как за всегда опущенными шторами жены поджидали, когда же наконец они вернутся домой.

Здесь Сальваторе Конторно и ему подобные были королями. Их боялись мелкие предприниматели, на которых они время от времени наезжали, и уважали все те отверженные, ютившиеся в этих полуразрушенных, вредных для здоровья жилищах, часто сидя в них без света и всегда вынужденные ограничивать себя в потреблении воды; обитатели этих домов отличались тем, что спокойно разрушали и сжигали все, чему не могли найти применения; таков был этот жилой массив, то есть таковы были эти халупы, развалины которых можно видеть еще и сегодня.

«Люди чести» Бранкаччо, защищаемые местными жителями, невежеству, а может, глупости которых можно лишь дивиться, были убеждены, что «сбиры» сюда за ними не придут. Когда не так давно стали поговаривать о том, что неподалеку от их жалких домишек хотят построить здание комиссариата полиции, взбешенная толпа вышла на демонстрацию, словно этот нелепый проект угрожал нарушить общественный порядок.

Сальваторе Конторно знал, что в смысле безопасности Бранкаччо не был исключением. От прилегающего к морю квартала Аква ди Корсари до спального района Удиторе, через древнюю арабскую часть города под названием Кальса, — так, чуть ли не через весь город, — проходили границы территорий, контролируемых различными «семьями» мафии. В мирное время всякий уважающий себя «человек чести» мог свободно слоняться, как и любой добропорядочный гражданин. Во время войны все было совсем иначе, в чем и мог убедиться Сальваторе Конторно вечером 25 июня, немного времени спустя после встречи с родителями, когда собирался вновь залечь в свое логово в Бранкаччо, спустившись с высот Чакулли.

Это был обманчивый час для того, кто жаждал прохлады: мягкий солнечный свет ничуть не соответствовал влажной духоте, в которой утопал Чакулли; вечер обещал быть таким же жарким, как и день. Было чуть больше 19–30, время, когда во всех концах Сицилии заканчиваются родственные визиты. Сальваторе Конторно только что уселся в «фиат-127» вместе с Джузеппе Фольеттой, другом своего сына, который упросил, чтобы Конторно взял его с собой. Жена и сын Конторно уехали чуть раньше на другом автомобиле. Они должны были уже вернуться в Бранкаччо.