Чтение онлайн

За годы службы в протоколе не помню, чтобы на международных мероприятиях выказывалось какое бы то ни было пренебрежение к личности Горбачева или Ельцина. Я видел это собственными глазами. Я участвовал в подготовке их зарубежных визитов, общался с чиновниками средней руки. Только однажды, когда в январе 1992 года я готовил первый визит Ельцина, они вдруг стали не так со мной разговаривать. Я только спросил: «Вы что, ребята, у нас ракет меньше стало? Россия — полномочная правопреемница СССР, и весь мир об этом знает». Недоразумение очень скоро разрешилось.

Ельцину обычно вспоминают несостоявшийся визит в Исландию в 1997 году и дирижирование оркестром в августе 1994-го в Германии. Об этом столько уже написано, я комментировать не буду. Скажу лишь одно: когда в Германии эта нештатная ситуация случилась, я рванулся президента остановить. И его охрана также среагировала. Но все остальные члены нашей делегации в это время аплодировали и показывали большой палец. Это его, конечно, раззадорило. Борис Николаевич — человек эмоциональный, а тут со всех сторон доносились приветствия. Я считаю, что нельзя постоянно подыгрывать государственному деятелю. Нужно честно говорить, что не так. И еще уметь хранить молчание. Если уж ты оказался рядом, ответственность лежит и на тебе тоже. Кстати, впоследствии оказалось, что некоторые из тех, кто поднимал большой палец, вовсе не одобряли поступка своего президента.

Я никогда не пытался никому польстить. Так было и когда я работал с Раисой Максимовной. Она говорила: давайте сделаем так. Я: нельзя. Она: ну вот, начинается. Все говорят — можно, а вы — нельзя.

Однако не стоит забывать, что начиная с 1996 года Ельцин был серьезно болен и часто неважно себя чувствовал. Был случай в Ташкенте, когда во время торжественной церемонии у него сильно закружилась голова. Хорошо, охрана подоспела. Но подобное бывало и со многими другими видными политиками. Маргарет Тэтчер однажды во время выступления чуть не потеряла сознание. Джордж Буш-старший в Японии во время приема упал головой в тарелку. У них тоже явно были какие-то сосудистые проблемы.

Франсуа Миттеран долгие годы тяжело болел. Когда мы готовились принимать у себя весь мир по случаю 50-летия Великой Победы, французские протоколисты честно нас предупредили, что их президент плох. Мы их успокоили: не волнуйтесь, надо будет — на руках будем носить. Тогда в Москву съехались делегации из 67 стран.

Во время торжественного приема во Дворце съездов, поскольку было слишком много желающих, для выступлений был установлен регламент пять — семь минут. Миттеран говорил 37 минут. Зал не шелохнулся, только протокольная служба поначалу дернулась, и даже Борис Николаевич, который тоже любит время держать, бровью не повел. Потом, когда вскоре по возвращении домой Франсуа Миттеран скончался, мы поняли, что он воспользовался моментом и попрощался со всеми.

Французские протоколисты всегда были очень жесткими, с ними трудно было договариваться. Но после визита Миттерана, когда мы сделали все, что в человеческих силах, чтобы обеспечить ему максимальный комфорт, когда мы делали для него максимально короткие проходы, в любую минуту находили стул, кресло, обеспечивали врачебную помощь, они очень высоко оценили нашу работу и по сегодняшний день относятся к нам с искренней признательностью.

Визиты готовятся порой не месяцы, а годы. Для того чтобы выйти на решение советско-китайских вопросов, связанных с пограничным урегулированием, состоялось 22 встречи на различных уровнях. Шаг за шагом, терпеливо переговорщики шли к тому, чтобы наконец появилось решение, устраивающее обе стороны. Вначале все насущные вопросы суммируются и начинается их проработка на уровне начальников региональных отделов, затем подключаются заместители министра иностранных дел и только потом встречаются министры.

В каждом конкретном случае нужно смотреть, по какому пути идти: по пути выявления общих интересов или разрешения разногласий. При этом стороны обязательно обмениваются мнениями относительно всех важнейших международных проблем.

По странному совпадению первый официальный визит у Горбачева был в 1985 году во Францию, и последняя его поездка за рубеж, уже в качестве президента СССР, тоже была во Францию. Сегодня совершенно очевидно, что уже в этой первой поездке было излишне много благостности и восторгов. За рубежом их вообще было значительно больше, чем дома. Здесь перемены тормозились. И хотя Горбачеву удалось освободиться от некоторых ретроградов и вывести их из состава ЦК, реформирование шло очень тяжело. А зарубежные поездки настраивали на другую волну и временами затрудняли анализ истинного положения вещей. То же позднее повторилось и в поездках Бориса Николаевича. На Западе оценивали перестройку, демократизацию страны только с точки зрения прав человека, сильная Россия никому не была нужна.

Но были и сдерживающие обстоятельства. Во время визита Горбачева советское посольство в Париже пикетировалось. Мы знали, что вокруг нашего здания стоят специально нанятые люди, видели, как им деньги давали за то, что они кричали что-то антисоветское. Все крутилось вокруг нескольких вопросов: Афганистан, диссиденты, права человека. Переговоры Горбачева с Франсуа Миттераном были очень длительными и тяжелыми. Правда, из графика мы не выбились и даже подписали довольно объемный пакет документов после того, как на переговорах наметился прорыв.

Жак Ширак был тогда мэром Парижа. Его выступление в мэрии с перечислением все тех же претензий Запада к Советскому Союзу мы восприняли как исключительно враждебное. Теперь, когда прошло время, стало очевидным, что ничего особенно обидного для нас он не сказал. Тем более что с Миттераном у нас к тому времени сложились вполне добрые отношения.

В 1989 году 6–7 октября мы были с Горбачевым на 40-летии ГДР в Берлине. Стену при нас, слава богу, не сносили, но принимали нашу делегацию с каким-то исступленным восторгом. Было даже не по себе: на трибуне стоял Хонеккер, а внизу шла толпа, скандировавшая: «Горби! Горби!» Люди тем самым отдавали дань нашей перестройке. Было очевидно, что перемены грядут, и очень скоро. Может быть, когда Михаил Сергеевич все это увидел, он еще раз удостоверился в том, что не стоит препятствовать объединению Германии. Другое дело, что мы не сумели защитить свои интересы, интересы нашей армии, которая там стояла. Каких-то обещаний не запротоколировали, поверили на слово. Точно так же немного позже, при обсуждении с Кравчуком и Шушкевичем, Ельцин поверил в их намерение жить в едином экономическом пространстве. О НАТО тогда вовсе никто не вспомнил, а уж тем более не было и речи о том, что какая-то из бывших советских республик будет туда вступать. А едва разойдясь, стали враждовать из-за каждого дома, каждой госдачи.

1989 год был очень активным: у нас было 11 визитов в 11 стран. Были и ответные визиты, но не всегда. Например, в том году мы посетили Кубу, нас принимал Фидель Кастро. Однако его ответный визит по целому ряду причин не состоялся.

В конце 80-х — начале 90-х годов нам нечем было поддержать наших друзей. Но и ориентировать их с самого начала на нашу помощь было безответственно. Я пять лет работал в нашем посольстве на Кубе, с 1975 по 1980 год, и хорошо знаю, какие добрые чувства испытывал к нам кубинский народ. Мы тогда пытались развивать их экономику по нашим трафаретам, и никаких успехов в том не достигли. Жизнь была тяжелой, многие кубинцы правдами и неправдами стремились перебраться в Америку. Но и у тогдашней Кубы было немало хорошего. В Советском Союзе я не видел таких больниц, какие понастроили там к 1980 году. Не видел таких школ. Когда у нас случился Чернобыль, кубинцы несколько раз брали к себе на лечение и реабилитацию по тысяче человек, пострадавших в результате аварии.

Визиты Горбачева в страны Восточной Европы главным образом приходились на съезды компартий и заседания стран Варшавского договора. Диалог с руководителями братских партий у Михаила Сергеевича не сложился. Его никто не понимал и не поддерживал, кроме Ярузельского, но в Польше тоже была тяжелая обстановка, уже началось движение «Солидарности», на политическом горизонте появился Лех Валенса. Общего, единого движения братских компартий навстречу переменам тогда не получилось.

В 1991 году нас впервые пригласили на «семерку», которая проходила в Лондоне. Участвовать во встречах на высшем уровне, проводимых в таком формате, прежде нам не доводилось. Это было событие, мы к нему очень тщательно готовились. В соответствии с практикой того времени в Лондон полетела очень представительная делегация во главе с президентом СССР Михаилом Сергеевичем Горбачевым. Формула проведения «семерок» сложилась уже давно. Как правило, в ее заседаниях участвует «шерпа». Это слово часто применяется в международной практике последних лет, хотя взято оно из лексикона альпинистов. «Шерпа» — это тот, кто при восхождении несет на себе основной груз. Как правило, «шерпы» — министры финансов. Или премьер-министры. Прежде, бывало, приглашали министров иностранных дел, но теперь от этой практики отказались. В рамках этих встреч проводятся рабочие завтраки. Перед началом завтрака, в самый последний момент наш президент решил, что, помимо «шерпы», на завтраке должен присутствовать в недавнем прошлом секретарь ЦК, а на тот период помощник президента по экономическим вопросам Вадим Медведев. При этом Горбачев исходил из того, что стоит лишь попросить, и нам пойдут навстречу. При обычных двусторонних встречах в таких случаях мы сообщали об уточнении состава участников принимающей стороне, и проблем, как правило, не возникало. Но обычные правила не распространялись на схему проведения «семерок». Шеф протокола Министерства иностранных дел, опытнейший дипломат Владимир Иванович Чернышев доложил Горбачеву, что увеличить число участников невозможно. «Как это невозможно?! Договаривайтесь!».

Естественно, вышел конфуз. Когда мы приехали на завтрак вместе с Медведевым, нам категорически отказали: у нас все определено, рассчитано, столы накрыты, ничего не знаем и знать не хотим. А по окончании заседания «семерки» Горбачев в резкой форме заметил нам, что это протокольный провал. Основной удар пришелся на Чернышева, но и мне, конечно, досталось.

Когда я вспоминаю о командной работе за рубежом, мне приходит на память еще один случай. В один из последних визитов Горбачева в ФРГ, после переговоров состоялся обед, который в честь прибытия высокого гостя давал президент республики. Обед затянулся, и нам пришлось сдвинуть график отлета. Это был двусторонний визит, поэтому особого ущерба нанести другим мы не могли. Наши самолеты стояли в полной готовности уже за несколько часов до вылета, и службы Германии, естественно, давали нам коридор с определенным зазором, потому что в часы интенсивных полетов рисковать нельзя. Прием все длился. Тосты, разговоры. Один из основных помощников президента А. С. Черняев устал от застолья и под предлогом того, что ему нужно поработать, покинул зал, заявив, что едет в аэропорт. Мы попытались его отговорить. Хотя за рулем у него был немецкий шофер, все равно в пути могли возникнуть сложности, тем более что от Бонна ехать до аэропорта довольно далеко. Но Черняев сел в машину и уехал. С момента его отъезда прошло минут 15–20, обед закончился, и мы выехали в аэропорт. Поскольку наш кортеж, как это полагается, вела полиция, мы добрались до аэропорта очень быстро. С немецкой стороны нас провожали высокие официальные лица. Черняева в аэропорту не оказалось. А мобильных телефонов в ту пору не было, и получить о нем информацию мы не могли. Вначале пришлось задержать вылет. Но держать неопределенное время на плацу высокопоставленных хозяев было некорректно, тем более что авиационные службы аэропорта были мобилизованы для того, чтобы в ближайшее время подготовить к взлету наш самолет. Посовещавшись, мы приняли решение: я должен был остаться и вместе со службой охраны сделать все, чтобы найти Черняева, задержав вылет нашего резервного самолета. По существующим требованиям после взлета основного борта резервный самолет должен взлететь через 15 минут. Но мы не взлетели и через полчаса: машина была телефонизирована, и полиции вскоре удалось установить, что Черняев застрял в пробке. Его нашли, с помощью полицейского сопровождения вытащили из пробки и доставили в аэропорт спустя час после взлета основного самолета. Взбежав по трапу, он неожиданно для нас резко спросил: «Почему не улетели?» — и тут же заявил, что ему необходимо передать экстренное сообщение для информационных агентств о предварительных итогах встречи. В резервном самолете спецсвязи не было. Она всегда придается основному самолету. А потому сообщение, которое подготовил для информационных агентств помощник президента СССР, мы передали благодаря нашим пилотам, которые воспользовались для этого своими каналами связи.