Повседневная жизнь русского путешественника в эпоху бездорожья
Шрифт:
Не будучи аристократическим, здешний некрополь имеет всё же своих знаменитостей. На главной аллее кладбища находится небольшая, сложенная из красного кирпича церковь во имя святого Симеона Персидского (1916). У алтаря этого храма — семейное захоронение Ростопчиных. Самый известный среди них — любимец Павла I граф Федор Васильевич Ростопчин (1763— 1826). Он был московским губернатором в 1812 году. Ходили упорные слухи, что именно Ростопчин устроил пожар Москвы после вступления в город войск Наполеона. Помимо «пожарной» легенды, он прославился своими «афишами» — написанными простонародным языком листовками, призывавшими с борьбе с французами. После отставки в 1814 году Ростопчин жил за границей и писал воспоминания.
Рядом со знаменитым поджигателем — его дети и сноха, известная поэтесса Е. П. Ростопчина (1811 — 1858). Возле южной стены Троицкой церкви — герой другого рода: производитель знаменитой водки предприимчивый ярославский крестьянин Петр Арсеньевич Смирнов (18 31 — 1898).
Не пожалейте времени, чтобы навестить расположенную в дальнем углу кладбища «университетскую слободку» (участок № 22). Здесь, на небольшой поляне, собрались для последней беседы представители той ученой, философствующей и вольнодумствующей Москвы, которую Герцен воспел в «Былом и думах». В центре — обелиск над могилой историка Тимофея Николаевича Грановского. На его лекции по истории европейского Средневековья собиралась вся просвещенная Москва. Университетские власти не любили либерального профессора и всячески притесняли его. Похороны Грановского в октябре 1855 года всколыхнули московское студенчество и стали «первой ласточкой» александровской «оттепели». Вот что рассказывает об этом в своих воспоминаниях профессор О. М. Бодянский.
«Ничья смерть так сильно не поражала университета с незапамятного времени, как смерть его: все без исключения были под гнетом ее; с утра до поздней ночи двери жилища его не затворялись, как от университетских, так и вообще московского общества. Только на 3-й день вынесли его в университетскую церковь: торжественность была полная; но и того полнее была она на следующий день, когда хоронили его. После обедни, совершенной ректором семинарии Леонидом, и панихиды профессора Историко-филологического факультета при помощи некоторых из других, а также и самого попечителя вынесли гроб его из церкви до сенных дверей и сдали студентам, которые и понесли гроб его на своих руках через весь город на Пятницкое кладбище за Крестовской заставой, расстоянием верст 6. Путь был усыпан цветами и лавровыми листьями. С 10-ти утра до 3-х пополудни продолжалась вся эта торжественность. Профессора были в мундирах, равно как и студенты; провожающих видимо-невидимо, и большей частью все почти шли пешком от самой церкви до могилы, в том числе множество дам; поезд же тянулся больше чем на версту. Давно уже столица наша не видела подобных похорон, давно никого она так славно, так единодушно не чтила» (14, 183).
Образ Грановского занимает одно из главных мест в воспоминаниях А. И. Герцена. При всем различии взглядов, судеб и темпераментов эти два великих человека с огромным уважением относились друг к другу. «Удастся ли мне когда-нибудь одному, вдали от всех посетить его могилу — она скрыла так много сил, будущего, дум, любви, жизни…» (32, 368).
Вокруг — родные и друзья Грановского. Вот Николай Кетчер (1809—1886), врач по профессии, но при этом поэт, переводчик Шиллера и Шекспира. «Он одним появлением своим наводил уныние и тревогу на всякого консерватора. Высокий ростом, с волосами странно разбросанными, без всякого единства прически, с резким лицом, напоминающим ряд членов Конвента 93 года, а всего более Мара, с тем же большим ртом, с тою же резкою чертой пренебрежения на губах и с тем же грустно и озлобленно печальным выражением; к этому следует прибавить очки, шляпу с широкими полями, чрезвычайную раздражительность, громкий голос, непривычку себя сдерживать и способность, по мере негодования, поднимать брови всё выше и выше» (32, 260).
Спасенный от забвения золотым пером Герцена, беспокойный Кетчер вот уже 120 лет спокойно спит под серым камнем в виде аналоя…
Рядом — великий актер Михаил Семенович Щепкин (1788—1863) в окружении членов его семейства. Поодаль — родственники близкого друга Грановского, редактора «Московских ведомостей» Евгения Федоровича Корша (1810-1897).
В черной чугунной ограде этого последнего московского салона нашлось место и профессору Владимиру Ивановичу Герье (1837—1919) — создателю московских Высших женских курсов. Через дорожку от «университетских» могил высятся черные строгие надгробия двух декабристов — Ивана Дмитриевича Якушкина (1795— 1857) и Николая Васильевича Басаргина (1799—1861). Список известных лиц можно продолжить. Это цвет московской либеральной интеллигенции середины и второй половины XIX века.
Пожалуй, кроме Пятницкого кладбища нельзя придумать другое место, где могила Герцена была бы более «среди своих». Но, увы. Прах изгнанника покоится на кладбище в далекой Ницце.
По «университетской слободке» на Пятницком кладбище прокатилось нашествие современных варваров. На старых надгробиях сбиты кресты. Надписи на памятниках уже почти не видны под слоем пыли и грязи. Ленивая коса тщетно спорит здесь с торжествующим бурьяном. Ни цветка, ни лампадки, ни таблички с памятной надписью…
Отправляясь на кладбище, чтобы положить цветы на могилу родственника или постоять в задумчивости у надгробия великого человека, вы незаметно попадаете под странное очарование этого печального места. И вместо того, чтобы поскорее покинуть город мертвых и нырнуть в привычную суету повседневности, вы вдруг начинаете задумчиво бродить по пустынным дорожкам, скользя взором по бесконечным шеренгам памятников, всматриваясь в застывшие на камне лица заведомо незнакомых вам людей. Вас охватывает сложное чувство, в котором смешаны печаль и радость, покой и тревога.
Не в силах разобраться в себе, вы просто отдаетесь случайной прихоти тропинок и так глубоко погружаетесь в задумчиво-отрешенное состояние, что даже окрик цивилизации — сигнал мобильного телефона не сразу возвращает вас к действительности…
Тонкий и беспощадный анализ этой пограничной ситуации дал итальянский писатель и философ Элиас Канетти. Вывод его глубоко пессимистичен. Грубая, животная радость выжившего,пережившего весь сонм уже ушедших в мир иной людей и таким образом как бы победившего их — вот лейтмотив переживаний человека, пришедшего в город мертвых.
Но из темноты безысходности человек бросает вызов судьбе. Творческая личность и после смерти живет в своих творениях…
«Кладбища обладают притягательной силой, их посещают, даже если там не лежит никто из близких. В чужих городах они — место паломничества, где бродят не торопясь и с чувством, будто для этого они и существуют. Даже в чужих местах привлекает не всегда только могила великого человека. Но даже если прежде всего она, все равно из посещения рождается нечто большее. На кладбище человек скоро впадает в совершенно особое настроение. Есть благочестивый обычай обманывать себя относительно его природы. Ибо печаль, которую человек чувствует и выставляет на вид, скрывает тайное удовлетворение.
Что, собственно, делает посетитель, находясь на кладбище? Как он продвигается и чем занят? Он не торопясь бродит между могилами, сворачивает туда-сюда, медлит перед одним, потом другим камнем, читает имена, привлекшие его внимание. Потом его начинает интересовать, что стоит под именами. Здесь пара, они долго прожили вместе и теперь, как водится, покоятся рядом. Здесь ребенок, умерший совсем маленьким. Здесь юная девушка, только-только достигшая восемнадцатилетия. Все больше посетителя начинают интересовать временные отрезки. Они освобождаются от трогательных деталей и становятся важны как таковые.
Этот вот дожил до тридцати двух, а там лежит умерший в 45 лет. Посетитель уже гораздо старше, чем они, а они, как говорится, сошли с дистанции. Оказывается, много таких, что не дожили до его нынешнего возраста, и, если они не умерли особенно молодыми, их судьба не вызывает никакого сожаления. Но есть и такие, что сумели его превзойти. Некоторым было за 70, а лежащему вон там исполнилось 80 лет. Но он еще может этого достичь. Они зовут сравняться с ними. Ведь для него все открыто. Неопределенность собственной еще незавершенной жизни — это его важнейшее преимущество, и при некотором напряжении сил он мог бы даже их превзойти. Они уже достигли финиша. С кем бы из них он ни вступил в заочное соперничество, сила на его стороне. Ибо там сил уже нет, а есть лишь состоявшийся финиш. С ними покончено, и этот факт наполняет его желанием навсегда стать больше,чем они. Лежащий вон там 89-летний — это мощный стимул. Что мешает емудостичь девяноста?