Чтение онлайн

Мы видим, какую важную роль играли в народных праздниках «entremets» (интермедии), живые картины и пантомимы. Интерес и сочувствие, которые они вызывали у зрителей, свидетельствуют о том, насколько люди того времени любили представления, помогают лучше понять, какое место театр занимал в социальной жизни эпохи.

В самом деле, никогда театр не был так тесно связан с жизнью общества, как в XV в. История литературы мало что сохранила от драматических произведений того времени – «Фарс Пателена», «Страсти» Арнуля Гребана – и, с чисто литературной точки зрения, вспомнить и в самом деле почти нечего. Мистерии, моралите, соти[12] сочинялись не ради удовольствия просвещенных людей, а на радость толпе. Публика, теснившаяся вокруг подмостков, узнавала собственные обычаи, собственные мысли, собственные верования, воплощенные в игре актеров. Угасающее Средневековье запечатлело свой облик на многоцветной театральной фреске. «В те времена, – пишет Пти де Жюльвиль, – сцена действительно делалась центром общественной жизни во всяком месте, где только ее устраивали. Она была судом и кафедрой проповедника, она судила, обличала и увещевала. Для того чтобы найти другой пример театра, столь же тесно связанного со всеми происшествиями своего времени и общества, нам пришлось бы вернуться в эпоху Перикла».

Ни одно событие не могло так глубоко взволновать город, как устройство ряда театральных представлений, потому что театр не был делом профессиональной «труппы», он становился общим делом всего городского населения. Можно сказать, что свою лепту вносили все его жители. Муниципалитеты предоставляли кредит, иногда весьма значительный, чтобы покрыть расходы; актеров набирали из всех слоев городского общества: священники соседствовали здесь не только с горожанами, но и с крестьянами, и само по себе число персонажей, порой достигавшее нескольких сотен, предполагало, что не было ни одной семьи, которая не была бы кровно заинтересована в успехе представления. И потому в день спектакля все население города толпилось на площади или на церковной паперти, где под открытым небом устраивались подмостки. Дома пустели, и городским властям иной раз приходилось высылать специальный «дозор», чтобы бродяги не грабили эти оставшиеся без присмотра жилища. Случалось даже, что власти запрещали кому бы то ни было работать и на время представлений предписывали закрывать лавки. Крестьяне из соседних деревень сбегались в город, где было объявлено представление, и Эсташ Дешан называет театр одним из соблазнов городской жизни, притягивающих женщин:

Они стремятся в города,

Где им говорят нежные слова,

Где есть праздники, базары и театр,

Отрадные для них места…

Если и не существовало профессиональных актеров, за исключением участвовавших в спектакле музыкантов и жонглеров, то создавались труппы актеров-любителей, которые ради собственного удовольствия и ради развлечения толпы брались за дело устройства представлений и исполняли главные роли – как в случае труппы «Bazoche»[13], набранной главным образом из числа писцов Парламента, или «Enfants Sans-Souci» («Беззаботных ребят»), или «Sots» («Дураков»). Последние, во главе которых стояли «Prince des Sots» («Князь глупцов») или «Mere Sotte» («Безумная матерь»), представляли собой своего рода веселую богему, образовавшуюся из среды студентов Университета и дававшую себе волю в сатирических соти или шуточных проповедях. Шуты (или дураки), одетые наполовину в желтое, наполовину зеленое платье, с длинноухими колпаками на головах, говорили истину великим мира сего. В том же роде были руанская труппа «Connards» или дижонская «Suppots de la Coquille». Мы знаем, что даже духовенство, несмотря на постоянные запреты, объединялось ради празднования традиционного «Праздника Дураков», который из церкви, где проходил изначально, перебрался на городские улицы; иногда во время праздника начинался такой разгул, что требовалось вмешательство властей.

В 1454 г. в Труа (Шампань), в воскресенье после Обрезания Господня «те, что из капитулов церквей Св. Петра, Св. Стефана и Св. Урбана, на всех перекрестках громогласно сзывали народ в самое людное место города, и там на высоких подмостках представили некую игру, неявно порицая и оскорбляя епископа и самых именитых священнослужителей собора, которые, в силу Прагматической санкции[14] (изданной в 1438 г. Карлом VII), требовали отмены «Праздника Дураков». В частности, в этой игре были представлены три персонажа, именовавшиеся «Лицемерие», «Притворство» и «Хитрость», которых присутствующие восприняли как епископа и двух каноников, пожелавших воспрепятствовать устройству праздника, «чем слышавшие это люди были недовольны и возмущены»15 . К тому же году относится запрет епископа Меленского, направленный против «этих нагих или бесстыдно одетых людей, которые разъезжают по городу и возят свой театр на телегах или прочих непристойных повозках, чтобы низкими и позорными представлениями возбуждать смех толпы». Но Дураки нередко пользовались покровительством государей и, несмотря на церковное осуждение, мы видим, как Филипп Добрый подтвердил – в стихах – привилегии Дураков из герцогской капеллы:

Пожелаем, согласимся и даруем,

От своего имени и от имени наших преемников,

От названных выше сеньоров,

Чтобы этот праздник отмечался

На веки вечные в один из дней года…

Такие же труппы, иногда постоянные, а иногда временные, готовили в течение долгих месяцев представления мистерий, инсценировки священной истории или «Золотой легенды» (житий святых), или же моралите, в которых расцветал аллегорический дух той эпохи.

Случалось, что постановку мистерии брал на себя ремесленный цех или братство: в 1443 и 1450 гг. «парижские башмачники» устроили и представили мистерию о святых Крипине и Крипиниане, покровителях своего цеха. Для представления главной мистерии, «Мистерии Страстей», – этот сюжет преобладал в религиозном театре, равно как и в пластических искусствах, – в Париже и других городах создавались особые братства. «Братства Страстей» появились в Париже в царствование Карла VI и получили своего рода монополию на представление религиозной драмы, при этом постоянно сотрудничая с «Беззаботными ребятами», поскольку серьезный спектакль то и дело перебивался комическими интермедиями. Клирики нередко становились участниками мистерий, поскольку к представлениям этого рода Церковь не проявляла такой враждебности, как к светским. В городе Бар-сюр-Об каноники церкви Сен-Маклу получили от епископа Лангрского разрешение «представлять и рассказывать с различными костюмами и персонажами на городских площадях». Во время представлений «Страстей» в Меце между 1409 и 1437 гг. роли Христа, Св. Иоанна, Иуды и Тита исполняли священники. Актерами часто становились и законники, адвокаты и прокуроры; мы встречаем здесь даже простолюдинов, выбранных, должно быть, за их талант.

Накануне представления, после того как о нем оповестили, расклеив афиши и протрубив на всех перекрестках, устраивался генеральный «показ» всех актеров, которые при полном параде шли по улицам города, а иногда и везли повозки с декорациями, где должно было происходить действие. Само представление, как правило, продолжалось несколько дней даже в том случае, если речь шла об одном произведении. В моралите «Праведник и мирянин» насчитывалось не менее двадцати пяти тысяч стихов… Но непомерной длиной отличались главным образом мистерии: в «Страстях» на самом деле рассказывалось обо всей жизни Христа, чему нередко предшествовали пророчества из Ветхого Завета и к чему нередко прибавлялось все, что говорится в апокрифических Евангелиях. Основное действие перебивалось «вставками», которые должны были оживить внимание публики; такие вставки были искусственно к нему привязаны наподобие балетных эпизодов в современной опере. Это могли быть торжественные выходы или парады, в которых появлялись экзотические животные – слоны, верблюды; или же сценки в лавках и кабаках, комические интермедии, сражения или штурмы городов при помощи огня, а иногда и артиллерии – даже в том случае, если речь шла о взятии Иерусалима римлянами… Наконец, все представление неизменно бывало с «начинкой», то есть между серьезными произведениями, мистериями или моралите, вклинивались фарсы и соти. В 1447 г. в Дижоне исполнителями были «некоторые монахи из ордена братьев-кармелитов, некоторые священники, а также некоторые миряне… и помимо мистерии показали некий фарс, примешанный к ней таким образом, чтобы пробудить или рассмешить людей…»

Продолжительность спектакля требовала делить его на «дни», каждый из которых включал в себя одно утреннее и одно вечернее представление. Антракт нередко бывал очень коротким, если судить об этом по одной из формулировок, к которым прибегали для того, чтобы объявить перерыв:

Все те, кто находится здесь внутри

И желает подкрепиться,

Пусть сделают это без промедления

В течение получаса.

В конце вечернего представления зрителям рассказывали содержание следующего эпизода:

Завтра мы покажем, каким образом

Иерусалим был осажден

И полностью разрушен.

Приходите и не опаздывайте.

Масштаб зрелища и количество зрителей лишь в исключительных случаях позволяли давать представления в замкнутом пространстве (тем не менее «Братство Страстей» в Париже использовало госпиталь при церкви Троицы). Подмостки, на которых устраивалась сцена и галереи, где размещались наиболее знатные зрители, строились под открытым небом; позади галерей были скамьи для прочей публики.

Декорации включали в себя сразу несколько «мест» или «mansions» (помещений), в которых происходили главные эпизоды спектакля; рай и ад в мистериях были расположены в противоположных концах сцены, между ними размещались «mansions», изображавшие Назарет, Иерусалим, гору Фавор и т. д. Тем не менее число их все-таки было меньше числа сменявшихся мест действия, и потому одна и та же декорация изображала различные места, а для того, чтобы зритель не запутался, вывешивались таблички.

Постановщики изо всех сил старались оживить эти достаточно примитивные декорации и произвести впечатление на зрителей. Театральные механизмы позволяли делать полную перемену декораций на глазах у зрителя: превращения, подъемы, появления; для того чтобы изобразить море или показать, как прибывают воды Потопа, использовались большие резервуары; фейерверки озаряли рдеющее устье ада, откуда вырывались серные пары. В мистерии Воскресения (середина XV в.) декорация ада включала в себя укрепленную башню, колодец (куда Иисус сбрасывал Сатану) и вход в виде пасти, которая распахивалась и захлопывалась. Когда Христос устремлялся к вратам ада, чтобы разбить их, «все черти, за исключением Сатаны, собирались у входа в ад, а там должны были знаками показывать ужас и изумление, выставляя для защиты кулеврины, арбалеты и пушки». Перемена «при поднятом занавесе» производилась в ту минуту, когда Христос разбивал врата; черная завеса, скрывавшая лимб, раздергивалась, и зрители видели находившиеся за ней «души», окутанные прозрачной тканью.

Намеренный анахронизм, состоявший в использовании артиллерии в мистериях, проявлялся и в костюмах актеров, в которых, за редчайшими исключениями, не было и намека на местный колорит. Зато, когда речь шла, к примеру, о представлении сцен мученичества, исполнители были предельно реалистичны; в самом деле, для того чтобы задеть чувства публики, привыкшей к суровой жизни в ту эпоху и в том обществе, где царило насилие, никакие эффекты не казались слишком грубыми. И иногда такой реализм приводил к самым неприятным для актеров последствиям. В 1437 г. в Меце кюре Николь, исполнявший в Мистерии Страстей роль Христа, «едва не умер на кресте, потому что сердце у него не выдержало, и он умер бы, если бы ему не оказали помощь… И в той же игре был еще другой священник, по имени сеньор Жан де Миссей, исполнявший роль Иуды; из-за того что слишком долго оставался повешенным, он также оцепенел и едва не умер, потому что сердце у него не выдержало, и его поспешили вынуть из петли и унесли в другое место неподалеку, чтобы там растереть уксусом и другими средствами и тем самым привести в чувство». А после того как зритель с содроганием смотрел на пытки или трепетал, глядя на муки ада, спектакль завершался веселой сценкой, успокаивающей умы. Затем толпа расходилась, обсуждая представление, насмехаясь над актерами, сошедшими со сцены в реальную жизнь, и отпуская грубые шутки насчет тех самых эпизодов, которые всего каких-то несколько минут назад так его трогали и волновали. Повседневная жизнь входила в свое русло…

Романтизм с удовольствием и подробно изображал жизнь «дворов чудес», чья отталкивающая живописность в нашем представлении неотделима от городской жизни конца Средневековья. С другой стороны, необычная судьба Франсуа Вийона придала некий ореол низам современного ему общества и надолго привлекла внимание эрудитов к темному миру оборванцев, бродяг и сутенеров, с которым он был связан и чьи жаргоном пользовался в своих сочинениях.

Тем не менее существование таких «опасных классов» не является чертой, свойственной лишь той эпохе: бродяжничество, попрошайничество и разбой были незаживающей язвой средневекового общества, и сама частота, с которой появлялись королевские указы, направленные на то, чтобы пресечь злоупотребления в этой области, указывает на неспособность государственной власти покончить со всем этим злом. И все же представляется несомненным, что война и различные смуты, тревожившие Францию в течение более чем столетия, способствовали увеличению числа темных личностей. Перемирия, на время приостанавливавшие войны, «выбрасывали на улицу» людей, привыкших к суровой жизни и не склонных, да и не способных заново привыкнуть к размеренному существованию. «Некие люди, пришедшие с войны, – пишет Матье Эскуши, – исполненные злой воли и намерений, отправились на рынки в различных местах Франции и Нормандии, с фальшивыми лицами (это означает, что они были в масках), чтобы нельзя было их узнать, и там множество раз грабили и обирали торговцев». Преступниками делались и те, кого война разорила, выгнала из дома, сделала изгоями. Наибольшая часть этих людей, живущих вне законов и обычаев общества, стекалась в города. Средства к существованию они – по крайней мере, так считалось – добывали попрошайничеством, которое воспринималось не как порок, а едва ли не как нормальный образ жизни, поскольку давало возможность другим проявить христианское милосердие, заняться благотворительностью. Стремясь подчеркнуть роскошь и великолепие Парижа начала XV в., Гильберт Мецский не преминул сообщить, что там было восемьдесят тысяч нищих. Если это число и является непомерным преувеличением, оно тем не менее указывает на то, каким значительным был «класс нищих», немаловажный элемент городского населения.