Чтение онлайн

В 1761 г. Пьетро Франчески утверждает, что причина сокращения численности семейств заключается в том, что «любой мужчина и любая женщина могут получить позволение жить отдельно от семьи в маленьком ridotto, именуемом casino(„домик“), где они могут свободно вести приватные беседы на любые темы и где они, освободившись от отеческого или материнского надзора… могут предаваться роскоши, пьянству и всевозможным излишествам». Подобные речи, более или менее схожие, хотя и вязнут в зубах, но тем не менее постоянно звучат в период реформы 1780 г. Впрочем, любой пафос, будь он горестный или хвалебный, всегда сомнителен. Если, согласно законам риторики, одну и ту же жалобу повторить несколько раз, она непременно посеет сомнения у слушателей. Поэтому не следует полностью доверять ни пессимизму Нани, ни апокалипсическим упрекам Франчески.

Прежде всего следует отметить, что уменьшение численности патрицианских семейств в Венеции явилось частью общеевропейского процесса сокращения численности дворянского класса. Впрочем, венецианское правительство всегда исповедовало весьма практичное отношение к «использованию семейных ресурсов»: один сын, если он обладал соответствующими способностями, предназначался для политической карьеры и, как следствие, должен был много учиться и путешествовать, другому надлежало продолжать род и управлять семейным делом; старшинство в данном случае роли не играло. [314] До определенного времени такая практика обеспечивала вполне сносные результаты, поддерживая равновесие между политикой и экономикой. Сокращение численности аристократии, похоже, в основном имело причиною не увеличение смертности среди детей и матерей, а отказ от брачных уз, распад семейных связей и распутный образ жизни. В целом браков заключалось не меньше, чем прежде, однако характер их изменился. Многие браки заключались тайно, без оглашения в Avogaria di comun(один брак из семи). [315] Нередко оглашение делали значительно позже, иногда даже через несколько лет после заключения брака, и только для того, чтобы дети получили право заседать в Сенате. Некоторые вступали в брак, обходя установленные религиозные обряды. Похоже, что и рождаемость также не слишком уменьшилась. Напротив, встречалось множество семей, где было по пятеро и более детей; также не наблюдалось и резкого уменьшения количества отпрысков, желавших связать себя узами брака. Скорее всего, статистика снижения рождаемости была обусловлена нежеланием регистрировать рожденных детей.

Согласно данным статистики, сокращается количество членов советов; однако, несмотря на уменьшение числа заседающих, число голосующих сохраняется прежнее: в 1726 г. процент голосующих — начиная с конца XVI в. — достиг максимума (67 %), а в 1792 г. устойчиво набирается 58 % голосующих. [316] Не исключено, что отцы народа, спеша «отдать последние распоряжения относительно бала, который они устраивали сегодня вечером», забегали в парламент всего на несколько минут, и, как иронически отмечают тогдашние сатирики, даже «с костюмом Арлекина под мышкой»; [317] но все эти «летучие сенаторы» исправно голосовали. Стремление увильнуть от общественных обязанностей во многом обусловлено домашней экономикой. Должностные расходы, связанные прежде всего с поддержанием престижа, никак не способствуют увеличению семейного достояния: такие расходы могут позволить себе только обладатели крупных состояний. Например, семейство Кверини Стампалиа до середины XVIII в. не имело своих представителей среди высокопоставленных чиновников, что позволяло ему регулярно вкладывать средства в недвижимость.

Похоже, также будет преувеличением утверждать, что семья полностью утратила свою ценность. Напротив, нередко бывало, что в случае бездетности молодой пары престарелый отец семейства или дядюшка женились повторно, чтобы не прерывался род. Зато можно с уверенностью сказать, что изменились представления о «службе». Частная переписка нобилей свидетельствует, что долгие разлуки, связанные со службой в посольствах или исполнением различных должностей в колониях, не только не способствовали увеличению потомства, но и, на наш взгляд, порождали множество психологических проблем. Супруга молодого Дзанетто Кверини, снискавшего печальную славу заядлого игрока, в течение четырех лет одна воспитывает детей, сдерживает гнев свекра, направленный против сына-расточителя, и в письмах постоянно умоляет мужа умерить свои расходы:

Постскриптум. Ваш батюшка сердится, что вы слишком тратитесь на бумагу; посылая письма на двойных листах, в то время как сам он пишет вам на половинке листа, дабы сэкономить ваши деньги, и говорит, что вы относитесь к деньгам расточительно. Поэтому постарайтесь быть поэкономнее. [318]

Находись Кверини где-нибудь поближе, возможно, у семейства не возникли бы подобные проблемы. Супруга Андреа Дольфина, бывшего посланником сначала в Париже, а затем в Вене, не так сильна духом, как Катерина, и с трудом переносит разлуку. Когда супруг уезжает в Париж, она начинает терять сознание, ее тошнит, она отказывается от пищи, ее постоянно одолевают приступы беспокойства за детей и мучают женские болезни, вызванные, совершенно очевидно, необходимостью постоянно сопротивляться общественному мнению, относящемуся к ней как к брошенной женщине. Джованни Балларини, камердинер Дольфина, который, как мы знаем, держит своего патрона в курсе всех событий, пишет:

Небольшая лихорадка продолжается, возможно, причиною ее явилось внутреннее расстройство матки. Утомление… заставляет ее оставаться в постели, но ей хочется в точности исполнить указания Вашей светлости, и она ни на шаг не хочет от них отступить… Она строит планы, как бы ей поэкономнее вести хозяйство, однако не хочет ничем поступаться во всем, что касается внешней роскоши, ибо опасается, что люди подумают, что Ваша светлость не оставили ей достаточно средств. [319]

Письма из дома свидетельствуют о большом внимании, уделяемом родителями образованию своих детей, часто посылаемых учиться за пределы Венеции. Когда в 1748 г. Дзанетто Кверини обучается в коллеже в Брешии, отец его заботится обо всем, начиная от здоровья сына и до состояния его рубашек. Чем бы сын ни пожелал заняться, отец на все дает согласие. Дзанетто желает брать уроки игры на мандолине и спрашивает отцовского согласия: разрешение получено. Вскоре мандолина ему наскучила, и он решает заняться танцами, вновь спрашивает дозволения отца и получает его. Затем он решает заняться архитектурой, а потом верховой ездой. И снова никаких препятствий. В конце года намечается поездка на ярмарку за костюмом более ярких цветов, нежели тот, который он носит теперь, «ведь ему скоро исполнится восемнадцать»: и этот вопрос живо обсуждается в письмах отца и сына. Родители проявляют трогательную заботу о детях. Когда сестра Дзанетто, Пизана, внезапно решает выйти замуж, встревоженный отец тем не менее предпринимает все необходимые усилия и к нужному сроку собирает приданое. Когда же Дзанетто — уже со своим собственным сыном — оказывается в Мадриде, он аккуратно докладывает жене о его здоровье и об успехах мальчика: «Андреа чувствует себя прекрасно. Он прыгает, как козочка, ест, как волк, и спит, как сурок». [320] Однако некоторое время спустя он извещает: «Андреа ничего не ест, так как заболел скарлатиной. У него нет лихорадки, но он постоянно кричит от голода. Еще он чешется, сдирает кожу и страшно этим доволен, ибо, по его словам, он сдерет весь загар и кожа его снова станет белой».

Полностью излечившись, мальчик начинает отъедаться:

Андреа счастлив. Вы даже представить себе не можете, чего он только не ест. Постоянно упражняясь в пищеварении, он, пожалуй, вскоре сможет переварить даже железо. Проснувшись, он пьет шоколад, а потом приступает к занятиям с учителями; прежде чем приступить к выполнению самостоятельных заданий, он съедает полкурицы и кусок мяса, а после учебы отправляется завтракать. После завтрака он вновь приступает к учению, после чего перекусывает, отправляется слушать оперу, а потом обедает, и столь плотно, словно он целый день ничего не ел. [321]

Стенания Нани, обвинения в мягкотелости и извращениях, карикатурные образы разорившихся нобилей, праздных, порочных бездельников, презирающих добрых читтадини и развращающих пополанов, — именно так выглядят они в ряде комедий Гольдони, написанных им на заре драматургической карьеры — при ближайшем рассмотрении оказываются не слишком оправданными. Разумеется, нельзя сказать, что среди «исконных дворян» не было и игроков, и бездельников, позабывших о прежней славе Республики, однако нельзя однозначно осуждать всю знать. Знатные семейства по-прежнему активно участвовали в экономической жизни. В среду нобилей постепенно проникали, как их называли некоторые, «буржуазные» идеалы, и в частности стремление спокойно жить в семейном кругу, сосредоточившись исключительно на собственных проблемах. Подобные, отчасти эгоистические настроения, способствуя укреплению семейных уз, противоречили основополагающим принципам Республики.

Добропорядочный торговец Ансельмо из «Кавалера и дамы» Гольдони назидательным тоном заявляет: «Благородное происхождение видать издалека, человек благородный всегда заслуживает почтения и уважения, а раз дворянин всегда остается дворянином, даже когда он беден, то мы должны кланяться ему, невзирая на то, как отнеслась к нему Фортуна». На это Элеонора, благородная аристократка, едва сводящая концы с концами, ибо муж ее был лишен состояния и отправлен в ссылку за дуэль с министром, отвечает ему: «Не все думают так, как вы, господин Ансельмо, и в большинстве своем богатство сопутствует благородству происхождения». [322] Действительно, далеко не все думали так, как Ансельмо. Красивая легенда об однородности дворянского сословия отошла в прошлое, равенство, которое теоретически должно было бы царить между всеми членами этого сословия, давно кануло в Лету (ежели оно когда-либо существовало вообще). Несмотря на меры, постоянно предпринимаемые Советом десяти с целью уравнять всех нобилей: запрет устраивать торжества без особого на то разрешения (1651 г.), запрет носить парики (1668 г.), запрет одевать в ливреи своих слуг и гондольеров (1671 г.), — иерархия денежного мешка одержала победу. Нобили, обладавшие огромными состояниями, презрев все законы, направленные против роскоши как в публичной, так и в семейной жизни, [323] устраивали пышные банкеты и фейерверки в честь именитых гостей. Семейство Редзонико пышно отпраздновало избрание папой одного из своих членов; в 1755 г. семейство Нани устроило поистине королевский банкет в честь курфюрста Кельнского, в 1782 г. семейство Пезаро арендовало театр Сан-Бенедетто, устроив в нем пиршественный зал. Семейства, подобные семейству Корнер, обеспечивали дочерям богатое приданое в 40 тысяч дукатов, и это не считая «свадебной корзинки», где лежали поистине дары фей: кружева, меха, белые шелковые туфельки с золотым и серебряным шитьем, парчовое платье, расшитое алыми цветами, с лифом, отделанным серебряными кружевами и крохотными разноцветными эмалями, — всего добра на сумму более 21 тысячи дукатов. Были семейства, где, подобно семейству Контарини, жены хранили у себя в шкатулках по 457 восточных жемчужин, 54 изумруда, 192 рубина. В других знатных семьях, например в семье Градениго, в сундуках лежали драгоценности стоимостью более 300 тысяч дукатов. [324] Не станем говорить о богатстве дожей, предпринимавших за свой счет всевозможные перестройки дворцовых покоев, стремясь отделать их еще пышнее, чем это было сделано предшественниками. [325]

«Барнаботи», напротив, становятся все беднее. Часто их единственным богатством является неограниченный досуг, который они проводят, угождая богатым покровителям, дабы иметь возможность бесплатно столоваться; к ночи же они возвращаются к себе в дом, расположенный в каком-нибудь бедном квартале. Именно обедневшие аристократы чаще всего заключают неравные браки, беря в жены дочерей богатых читтадини и даже дочерей состоятельных ремесленников. Пьесы Гольдони изобилуют смешными и высокопарными персонажами из разорившихся дворян, коим чаще всего отводится роль шутов в загородном поместье какого-нибудь богача, или же престарелых чичисбеев, вьющихся вокруг состоятельных вдовушек. Маркиз Форлипополи, ухаживающий за Мирандолиной и использующий в качестве наступательного оружия свой «титул», свое «покровительство» и надменное заявление «Я — это я!», несомненно, являет собой наиболее характерный пример такого дворянина. Он противопоставлен двум другим аристократам — графу из «новых дворян» и женоненавистнику-кавалеру, которого против воли хотят женить на богатой наследнице. Появление этих персонажей в театре обусловлено увеличением их числа в реальной жизни: к концу XVI в. «барнаботи» составляли уже 70 % всего дворянского сословия. Положение их было столь плачевно, что правительство занялось их образованием, дабы по причине полного своего невежества они не попадали впросак и не подвергали себя опасности: в августе 1619 г. на Джудекке была создана Академия для обедневших дворян. Минимальный доход им обеспечивали за счет предоставления низших должностей в государственной системе, и обычно кандидаты без возражений занимали эти должности, а некоторые совмещали несколько должностей сразу или же сидели на местах дольше положенного срока. Обнищавшим аристократам в первую очередь предоставлялись места, предполагавшие получение жалованья, или же должности, не облагаемые штрафами, чаще всего низшие. Конечно, им могли предложить и должности, облагаемые штрафами, но от них кандидаты чаще всего отказывались, ибо платить штрафы им было нечем. Эти чиновники поневоле часто пропускали присутствие и плохо исполняли свои обязанности. [326]