Чтение онлайн

Светофор сменяется зеленым. Я нажимаю на газ.

– А я – нет.

– Почему нет? Вдруг он действительно красивый?

На заднем сиденье Джоджо двигает ртом, словно что-то жует. Он отрывает взгляд от Микаэлы и смотрит на меня, и глаза у него такие же темные, как у меня. В его возрасте я была меньше, худосочнее, костяшки и суставы у меня были более хрупкими. Он похож на Гивена, только никогда не шутит. Иногда, когда Джоджо играет с Микаэлой или сидит в комнате мамы, растирает ей руки или помогает перевернуться на другой бок, я смотрю на него и вижу голодную девочку.

– Там наверняка огромные колонны и все такое. Наверное, даже больше, чем в Бовуаре, – говорит Мисти.

– Нет, – говорю я, закрывая тему.

Майкл никогда не писал мне ничего о насилии в тюрьме, о том, что происходило в глухой ночи по темным углам и в запертых комнатах: о ножевых ранениях, о повешенных, передозировках и побоях. Но я сказала, что он должен рассказать мне. В письме я написала: Когда ты не рассказываешь мне, что происходит, я представляю себе худшее. И в следующем письме он рассказал мне о том, как кого-то подсидели в душе, избив его до фиолетовых и черных синяков. В следующем – о том, как его сосед по камере начал флиртовать с одной из охранниц, как они втихаря занимались сексом, сгорбившись, как грызуны. Пылая желанием размножаться. А в следующем – о том, как охранники избили восемнадцатилетнего парня, которого приговорили за похищение и удушение пятилетней девочки в трейлерном парке. Слышно было, как он кричал, а потом все стихло, и потом все узнали, что он истек кровью насмерть, как свинья в своей камере. Вот тебе, хочу сказать я Мисти, твой красивый суд. Но я молчу. Я смотрю, как большой черной лентой петляет передо мной дорога, и думаю о последнем письме Майкла, которое я получила перед тем, как он сказал мне, что возвращается домой: Здесь не место человеку. Черному, белому – без разницы. Это место для мертвых.

Микаэле плохо. Первый час после того, как мы покинули дом, она сидела тихо, но потом начала кашлять и давиться собственным кашлем. Последние полчаса она плакала и боролась со своим ремнем безопасности, пытаясь выбраться. Я даю Джоджо пригоршню салфеток, и каждый раз, когда я смотрю в зеркало заднего вида, я вижу его наклонившимся над ней, хмурящимся и вытирающим с ее рта слюни. Салфетки промокают за считаные секунды. Мы собирались проехать за тот день большую часть пути и остановиться у адвоката Майкла и Бишопа в соседнем городе, но плач Микаэлы словно сжимает мне мозг мертвой хваткой, все сильнее и сильнее. Я не могу дышать. Потом она опять кашляет и задыхается; я оглядываюсь назад и вижу ее оранжевое с лиловым лицо. Она выблевала все пушистые читосы, наполовину переваренные и мокрые, все маленькие кусочки своего гамбургера. Мясо покрасило все, кроме желтого, в розовый. Джоджо замирает с салфетками в обеих руках. Он выглядит напуганным. Микаэла плачет еще сильнее.

– Надо остановиться, – говорю я, съезжая на обочину.

– О черт, – произносит Мисти и машет рукой перед ртом, как будто прогоняет мошек. – Меня сейчас вырвет от этой вони.

Хочется залепить ей пощечину, хоть мне и самой дурно от едкого запаха желудочного сока, заполонившего тесную машину. Хочется наорать на нее: Сука, как ты вообще умудряешься работать рядом со всеми этими алкашами, если тебя так воротит от рвоты? Но я этого не делаю. Мы съезжаем на обочину, и я принимаюсь вытирать комочки рвоты позаимствованными у Джоджо салфетками; мой собственный желудок крутит так, будто он вот-вот выпрыгнет наружу. Джоджо уже не выглядит испуганным. Он запускает обе руки в блевотину, покрывающую грудь и живот Микаэлы, и отстегивает ее верхний ремень. Она на секунду перестает дергаться, благодарно ловя воздух и вздымая освободившуюся от оков грудь, а затем начинает тянуть нижний ремень, прося Джоджо отстегнуть и его, освободить ее полностью. Джоджо хмурится. Он расстегивает последнюю пряжку и вытаскивает ее, и прежде, чем я успеваю отчитать его, резко произнести его имя, сказать Джоджо, Микаэла резко прижимается к его груди, ее маленькие руки снова обхватывают его шею, она прижимается к нему всем телом, дрожа и скуля, пока он выдыхает: Все в порядке, Кайла, все в порядке, Кайла, Джоджо с тобой, Джоджо с тобой, я с тобой, ш-ш-ш.

– Вы там закончили, нет? – спрашивает Мисти, перекидывая вопрос через плечо на заднее сиденье, словно ненужную бумажную обертку от бургера.

– Все, я устала от этого дерьма, – говорю я.

Сама не знаю почему. Может быть, потому что мне надоело вести машину и я устала от дороги, бесконечно тянущейся передо мной, дороги, на другом конце которой – Майкл, который не становится ближе, сколько бы я ни ехала, сколько бы миль я ни проезжала. Возможно, потому что часть меня хотела, чтобы Микаэла рванулась ко мне, а не к Джоджо, чтобы она вымазала апельсиново-оранжевой рвотой именно мою рубашку, ища своим маленьким загорелым тельцем мое, всегда мое, чтобы наши сердца были разделены лишь тонкими клетками наших ребер, поднимающимися и опускающимися от вздохов, чтобы наша кровь бежала по венам синхронно. Возможно, потому что я хочу, чтобы она закопалась у меня на груди, ища утешение, а не у своего брата. Возможно, потому что Джоджо даже не смотрит на меня; все его внимание уделено телу у него на руках, душе малышки, которую он старается успокоить, а мое внимание распределено сразу на все вокруг. Даже сейчас моя преданность непостоянна.

Я вытираю остатки слизистой субстанции с ее кресла, выбрасываю салфетки на асфальт, беру несколько детских влажных салфеток и протираю ими сиденье, чтобы оно пахло лишь желудочной кислотой и цветочным мылом.

– Пахнет уже лучше, – говорит Мисти.

Она наполовину высовывается из окна автомобиля, рука, которая прежде летала перед ртом, теперь прикрывает нос, словно маска.

Дорога до следующей заправки растягивается по ощущениям на долгие мили, а солнце пробивается сквозь облака и светит у нас прямо над головами. Пока мы въезжаем на заправку, сотрудница-кассир сидит на веранде деревянного здания и курит сигарету Она почти сливается со стеной, к которой прислоняется, потому что ее кожа того же коричневого цвета, что и окрашенные доски. Она открывает передо мной дверь и следует за мной внутрь, и над входом звенит серебристая гирлянда из маленьких колокольчиков.

– Скучный день, – говорит она, вставая за прилавок.

Она стройная, почти такая же худая, как Мама, а застегнутая на пуговицы рабочая рубашка висит на ней, как полотенце на веревке для сушки.

– Ага, – соглашаюсь я и направляюсь к холодильникам с напитками в глубине помещения. Беру две бутылки “Пауэрэйда” и ставлю их на стойку. Женщина улыбается, и я замечаю, что у нее нет двух передних зубов, а по ее лбу неправильной линией извивается шрам. Интересно, это у нее просто плохие зубы или, может, их выбил тот, кто оставил ей этот шрам на лбу.

Мисти ходит по парковке, держа свой телефон над головой в поисках сигнала. Все двери машины открыты; Джоджо сидит боком на заднем сиденье, Микаэла карабкается по нему, прижимает свое лицо к его шее и ноет. Он гладит ее по спине; их волосы прилипли к головам. Я наливаю полбутылки в один из поильников Микаэлы и протягиваю руки.

– Давай ее сюда.

– Кайла, иди, – говорит Джоджо.

Он не смотрит на меня, на сырой день или на пустую дорогу – лишь на Кайлу, которая начинает плакать и хватается за его рубашку, так сильно, что ее маленькие костяшки пальцев белеют. Когда я усаживаю ее себе на колени на переднем сиденье, она опускает голову на грудь и всхлипывает, ее глаза закрыты, а кулачки спрятаны под подбородок.

– Микаэла, – говорю я, – давай, детка. Надо попить.

Джоджо стоит надо мной, засунув руки в карманы, и изучает Микаэлу. Она меня не слышит – лишь икает и стонет.

– Микаэла, детка.

Я сую соску поильника ей в рот, но она сжимает зубы и рывком отдергивает голову. Я сжимаю ее крепче, пытаясь удержать на месте, и ее маленькие мышцы подаются под моими пальцами, мягкие, как шарики с водой. Мы боремся так некоторое время; она то встает на ноги, то снова садится, отклоняется назад и извивается, произнося два слова снова и снова.

– Нет. Джоджо.

С меня хватит.

– Черт возьми, Микаэла! Ты можешь заставить ее хоть немного выпить? – спрашиваю я.

Джоджо кивает, и я передаю ему девочку. Без нее мои руки кажутся невесомыми.

Микаэла выпивает четверть поильника и оседает на плече Джоджо, обхватывая его шею одной рукой и гладя. Я жду еще минут пятнадцать, и как только Мисти пристегивается на сиденье, чтобы мы могли продолжить движение, Микаэлу снова рвет. Уже электрически синим, цветом “Пауэрэйда”.

– Да можешь уже и не пристегиваться, толку-то, – говорю я Мисти.

Та закатывает глаза, отстегивает ремень безопасности и присаживается на парковочный блок в тени, чтобы закурить сигарету.

– Мы еще тут побудем.

Я не хочу, чтобы Микаэлу снова вырвало в машине, пока я сижу пристегнутая спереди. Ведь тогда нам придется снова остановиться, чтобы убраться. Жара поднимается с асфальта парковки вместе с паром от дождя. Джоджо сидит боком, спустив ноги на землю, а Микаэла почти лежит на нем.