Чтение онлайн

– Одень ее. И уложи поспать. Из комнаты не выходить.

Я хлопаю дверью.

Когда я выбегаю из коридора и вижу Майкла, стоящего в молочном свете, моя злость так быстро превращается в любовь, что я молча останавливаюсь. Все, что мне остается, – это смотреть, как он обходит все четыре угла комнаты, а затем пожимает плечами.

– У него нет телика, – говорит Майкл. – Дом большой, хороший, но телика нет.

Я смеюсь, и с нами в комнате вдруг словно возникает тот хулиганистый мальчишка, который разбил телевизор, когда мы сюда ехали: восторг, который он, должно быть, ощущал от своей порочности, разливается во мне, словно вода.

– У него есть кое-что получше, – говорю я.

Камин большой, лепнина по краям обуглилась, краска давно облезла, словно змеиная кожа. На каминной полке стоят три керамические чашки с крышками, вазы как минимум пяти оттенков синего. Как океан, – сказал Ал накануне. – Не как ваш океан – ну серьезно, его даже заливом не назовешь – он же цветом как стоячая вода. Я имею в виду настоящую воду.

Ямайку и Сент-Люсию, Индонезию и Кипр. Он улыбнулся, чтобы сгладить обиду, и указал на две большие урны по углам камина. Мать и Отец, – сказал он. А потом придвинул к себе маленькую урну по сажистой деревянной поверхности и обнял ее руками. – И моя Детка: моя Возлюбленная. Когда Ал достал пачку и сказал: Она здесь, чтобы потусить, Мисти взвизгнула от возбуждения. Я достаю пачку, и Майкл выглядит так, будто хочет развернуться и бежать, а потом так, будто я держу в руках его любимую еду, макароны с сыром, а он голоден. Он хватает меня за руку и тянет меня к себе, обнимает меня, тяжело дышит в волосы у моего виска, заставляя их трепетать. Пятью минутами позднее мы уже под кайфом.

Дело в наркотике, но в то же время не в нем. Он весь – глаза, руки, зубы и язык. Лоб ко лбу, голова наклонена. Он молится, слишком тихо, чтобы я услышала, и тогда я чувствую. Леони, Лони, Они, О, – говорит он, его голос то слышен, то пропадает, его пальцы здесь, а потом исчезают, а затем снова появляются, и моя кожа чешется, покалывает, жжется и печет. Я так давно этого не чувствовала. Моя грудь пуста, а потом полна; рыхлая ямка, то полая, то неожиданно стремительно заполняющаяся водой после сильного весеннего дождя. Наводнение. Слов нет. Вокруг меня, а затем сквозь меня, молчит мужчина, молящийся, тихий, молящийся и молчащий, мужчина, который больше, чем просто мужчина, мужчина с блестящей шевелюрой и ясными глазами, мужчина, который весь – огонь, огонь во рту, пламя в руках, тлеющие угли в виде буквы V в его бедрах. Огонь и вода. Очищенный потопом. Возрожденный. Благословенный. Да, вот так. Да, да.

Я писаю в холодном белом туалете Ала, прислушиваясь к детям, но ничего не слышу. Возвращаюсь в гостиную, окна которой переливаются пылью в золотистом воздухе. Что-то не так. Майкл улыбается мне, потирает шею в том месте, где я оставила засос, и говорит: “Кажется, ты мне оставила кое-что на память”. И Дарованный-не-Дарованный – сидит расслабленный в черной рубашке на другом конце дивана. Он машет рукой, чтобы я села между ними. Головокружение кольнуло меня и пропало. Я сажусь, и Майкл берет мое лицо в свои теплые настоящие руки, и его губы встречаются с моими, и я снова открываюсь ему. Теряю язык, теряю слова. Теряю себя в этом чувстве, в чувстве желанности и нужности, в необходимости быть тронутой и обнятой, все это время трепеща в восторге от того, что делает это со мной тот, кто хочет этого, нуждается в этом, касается, видит. Это чудо, думаю я, закрываю глаза и игнорирую Дарованного-не-Дарованного, сидящего с грустным лицом и слегка поджатыми губами, и думаю о Майкле, настоящем Майкле, и о том, что, если бы мы завели еще одного ребенка, он бы больше походил на него, чем Микаэла. Если бы у нас был еще один ребенок, мы могли бы все сделать правильно.

Я предполагаю, что он исчезнет, когда я оторву свои губы от Майкла, но Дарованный-не-Дарованный больше не на диване – он стоит у камина и выглядит таким же реальным, как Майкл, которого я оседлала, но он все еще неподвижен, как эти урны. Майкл стонет и протирает лицо рукой, его шея и грудь вся в красных пятнах, его веснушки взбухли, как укусы муравьев.

– Сладкая моя, что ты творишь со мной? – говорит он.

Я не знаю, что сказать, потому что Дарованный-не-Дарованный внимательно следит за мной и ждет моего ответа, поэтому я лишь молча покачиваю головой и прячу лицо в шее Майкла, вдыхая его запах. Такой живой, такой близкий. Надеюсь, что, когда я распрямлюсь, Дарованный-не-Дарованный исчезнет и вернется туда, где он обретается, когда не преследует меня, обратно в какой-то странный уголок моего мозга, вызывающий его, когда я под дурью, снова станет пустым призраком. Но Гивен все еще тут – он стоит снаружи коридора, ведущего к детской, сидит на полу, опершись спиной на стену. Потирает лицо руками.

– Я люблю тебя, – говорю я Майклу, и он обнимает меня и снова целует.

Дарованный-не-Дарованный хмурится и качает головой. Как будто я дала неправильный ответ. Я смотрю на Майкла подо мной и игнорирую призрака, даже не глядя в сторону детской комнаты, так что следующие полтора часа, пока Мисти и Ал отсутствовали, Дарованный-не-Дарованный остается лишь слабым пятном на периферии моего взгляда, сидя возле детской комнаты, охраняя их. Но Майкл массирует мне спину и голову, и это все, что имеет значение.

Они спят, будто одно целое: Микаэла обвивается вокруг Джоджо, ее голова у него подмышкой, ее рука на его груди, ее нога поверх его живота. Джоджо прижимает ее к себе: его рука согнута в локте под ее головой и вокруг ее шеи, а другая лежит поперек обоих, плоско прилегая к ее спине. Его рука крепко сжата, готова защищать, жесткая, как стена. Но у меня от их лиц двойственные чувства: их лица, обращенные друг к другу, сглаженные сном до младенческой полноты, такие мягкие и открытые, что я хочу оставить их спящими, чтобы они могли чувствовать все, что им отпущено. Наверное, когда-то Гивен держал меня так же, и мы дышали друг другу в рот и вдыхали одинаковый воздух. Но другая часть меня хочет разбудить Джоджо и Микаэлу, наклониться и крикнуть, чтобы они испугались и вскочили, чтобы мне не пришлось видеть, как они поворачиваются друг к другу, как растения, тянущиеся за движущимся по небу солнцем. Они – свет друг для друга.

– Подъем, – говорю я, и Джоджо резко садится на кровати, так и обнимая Микаэлу.

Дарованный-не-Дарованный просидел у их двери до самого возвращения Мисти и Ала: странно видеть его отголоски в том, как плечи Джоджо скручиваются вокруг Микаэлы, в его широко раскрытых глазах, которые сканируют комнату и останавливаются на одном комоде, в том, насколько неподвижным он вдруг становится.

– Нам пора, – говорю я.

– Домой? – спрашивает он.

Майклу приходится сесть на багажник, чтобы закрыть его. С тремя людьми на заднем сиденье у нас начинает не хватать места для сумок, с которыми мы приехали сюда, поэтому, хоть Джоджо и сетовал об этом, я заставила их положить все в багажник, включая сэндвичи, которые дал нам в дорогу Ал. Джоджо все еще дуется, и я еле сдерживаюсь, чтобы не обернуться, не перегнуться через сиденья и не сбить это выражение с лица: тонкая линия, потерянные губы, опущенные брови, все гладкое. Он поет детские песенки Микаэле: малышка хлопает в ладоши и шевелит пальчиками похожих на маленьких паучков ладошек, и выглядит то усталой, то очарованной. На каждом пятом слове она касается носа Джоджо. Мисти спит после того, как жаловалась целый час, что в машине все еще пахнет рвотой, а Майкл ведет машину, так что я присматриваю за детьми, когда удается не смотреть на Майкла, не замечать, как его кожа поглощает свет нарастающего дня.

Вручая Майклу сэндвичи, Ал был весь в поту, мокрый от соли и пах сырым луком. Он упаковал сэндвичи в маленький плотный пластиковый мешочек, портативный холодильник с логотипом “Чимай” на боку. Мы не хотим забирать у вас сумку, – сказал Майкл. Я настаиваю, – возразил Ал, тяжело дыша и быстро переводя взгляд между лесом, двором и обветшалым домом. Он снова был под кайфом. За оказанные услуги, – добавил он и улыбнулся мне. Зубы у него плохие, каждый обрамлен черной полосой, как грязная ванна, а десны красные. Никогда зубы не чистит, подумала я. Мужчины пожали друг другу руки, и Майкл слегка сжал в кулаке то, что передал ему Ал. Засунул это в карман.

– Иди сюда, – говорит Майкл.

Его кровь густо пульсирует под моей ушной раковиной, кожа его руки ощущается как теплая вода. Дорога извивается между полями и лесами, ведя на юг до морского залива, и свет, пробивающийся сквозь окна, заставляет все вокруг мерцать. Там, где дорога соединяется с заливом, она много миль идет вдоль берега. Я хотела бы, чтобы она шла прямо по воде, как на изображениях моста, который, насколько я знаю, связывает Флоридские ключи с побережьем, хотела бы, чтобы это была одна бесконечная бетонная доска, протянувшаяся над бурной синей водой мира, обнимающая земной шар, чтобы я могла лежать так вечно, ощущая тонкие волоски на его руке, не слыша своих детей, как будто их вовсе нет, чувствуя, как его пальцы рисуют круги и линии на моей руке, которые я разгадываю, он пишет на мне свое имя, присваивая меня. Мир – сплетение драгоценных камней и золота, вращающихся и сыплющих искрами. Я уже дома.

Мне этого всегда было мало. Я забеременела Джоджо меньше чем через год после того, как Майкл и я стали встречаться в старшей школе: мне было семнадцать. С тех пор между нами всегда были Джоджо и Микаэла, увеличивая расстояние. Воспоминания приходят вспышками, в основном под кайфом, это чувство, что есть только я и Майкл, вдвоем: как я выбиралась, выныривала из своей грусти и печали, когда была с ним, как все казалось намного живее с ним рядом. Мы останавливались в его пикапе в поле под звездами. Украдкой купались в надувном бассейне его родителей, ныряли в синеву воды и целовались. На пляже, где проходил фестиваль морепродуктов, с мерцающими вдали огнями аттракционов и дурацкой музыкой зайдеко из громкоговорителей, он крутил меня в руках и заставлял танцевать, пока мы не спотыкались и не падали на песок.