Чтение онлайн

Старик с длинной тонкой кистью в руке беспокойно заозирался. Он меня чувствовал, но увидеть не мог.

— Выходи, я знаю что ты здесь.

Ну и как я выйду? Очень хотелось внимательнейшим образом рассмотреть каждую из находящихся здесь картин, и каждый из чертежей на стенах. Я уже двинулся в обход, но как оказалось, старик обращался не ко мне.

В глубине помещения шевельнулась тяжелая бархатная штора. Из-за нее на свет выступил бородатый лысый дядька в полосатой хламиде. Полосы были серые и чёрные и шли сверху вниз. У его пояса на цепи висела книга в золотом окладе. А в руке красный посох с навершием в виде серпа.

Дядечка маг был очень зол. Его маленькие чёрные глазки бликовали красным.

— Я и не собирался нападать со спины. Потому что перед смертью ты должен услышать все! Всё, что я хочу тебе сказать.

Старик с кистью в руке звонко, по детски, рассмеялся.

— Ты не думал, зачем это тебе, что-то мне говорить? Не чувствуешь себя рабом человека, которому что-то пытаешься доказать? Ведь не будь меня, то и говорить тебе было бы нечего.

Железная логика. Этот старик не должен умереть. Он мне нужен позарез. И как художник, и просто как человек.

Однако бородатый маг логики не видел, он видел только оскорбление, и принялся оскорблять в ответ.

— Ты скорпион, гидра и бездарный кусок собачьей какашки! И смерть твоя будет мучительна!

Из посоха вышел алый луч и ударил старика художника в грудь. Тот остался стоять на ногах, однако контур его окрасился красным, а лицо стало очень, очень грустным.

— Ты парализовал мое тело, но в этом мире ничего не происходит бесследно. Знаешь ли ты вообще, что такое твой новый посох?

— То, что убьет тебя, еретик! Ты гнойная язва на матрицах этого мира. Адский червь, поглощающий суть вещей, чтобы выплюнуть ее изуродованной и искаженной!

Ого. Беседа крайне занимательная, однако я обязан помешать убийству! Когда маг вознёс свой посох второй раз, я прыгнул на него, но пролетел насквозь. Чтобы все твои матрицы в дульку свернулись!

И тут Маг сам окрасился по контуру ярко голубым и начал корчиться и троиться. Я уже видел точно такой контур на Бабетте и на Буме. Маг превратился в чёрное пятно и пятно это стало расползаться. В голове моей раздался голос старой знакомой:

Внимание всем, локализован вирус неизвестной природы! Разумным лечь на землю, накрыть голову руками, зажмуриться и широко открыть рот!

Старик у холста отмер, посмотрел в мою сторону, но мимо меня и решительно заявил:

— Кто бы ты ни был, уходи немедленно! Убегай, улетай, уносись как можно дальше отсюда!

Да как я могу без зелёного пегаса куда-либо унестись? Башня вздрогнула от совершенно непереносимого грохота, и я проснулся.

На краю уходящего сна мелькнули оседающие пылью здания, вспучившаяся огромным нарывом земля, взметнувшиеся в небо чёрные воды залива. Сон оставил после себя точное чувство, что вот только что мне чуть не прищемили хвост.

Пели птицы, пахло костром и печеным мясом. Подошла Милли и склонилась на до мной.

— Хочу вам признаться, мой засоня лорд. Несколько раз этой ночью мне очень хотелось вас убить. И столько же раз мне хотелось крепко прижать вас к сердцу и не только к нему. Солнце уже высоко, завтрак давно готов, а я так и не решила что же мне выбрать?

Я взял ее за ухо, чтобы она не своевольничала и просто оставалась здесь, на расстоянии полусогнутой руки.

Прекрасный город с чудесным замком в моем сне был разрушен потому, что я проклял мага. Проклял? Почему ничего похожего не случилось с Бабеттой или Бумом? Ведь я тоже их «проклял»?

Однако моё пожелание начинающееся с «Чтобы ты…» в случае с Бабеттой не выходило за рамки возможного, и без меня посильного крепкой крестьянской бабе. А в случае с Бумом, что-то не уверен.

Пожелание же: «Чтобы все твои матрицы в дульку свернулись», явно выходило за рамки возможного. Но оно сбылось немедленно, без паузы. И мир зачистил поражённый участок, совсем как живой организм.

Прекрасный старик художник со всеми своими картинами погиб по моей вине! Я черная тварь, массовый убийца, преступник, вирус! Кто-то мне нечто подобное уже говорил.

А может это все же сон? Просто сон — произвольные игры отдыхающего ума. Легко проверить. Вот Милли, внимательно изучающая моё лицо. Чего бы ей пожелать?

Нет. Никогда ничего подобного делать не стану. Все здесь немыслимо хрупко. Однако я определился с рамками, в которых эта изумительная способность может работать не выдавая себя. Только в рамках «и так возможного».

— Я не ожидала, что смогу настолько вас озадачить, мой задумчивый лорд. И я немного опасаюсь за свое ухо. Отвлечётесь и оторвете его еще. Или не дай Бог отпустите.

— Милли, к чему ты там собиралась меня прижать?

— О, сейчас ты сам всё узнаешь! Только ухо отпусти… Теперь можно.

Ну я и отпустил. И ее ухо, и себя, и ситуацию вообще. Как металлические шарики в пиале, ситуация собралась в единственно возможную сейчас, неизбежно совершенную, практически ритуальную форму.

Единственным относительно разумным предприятием за следующие сутки, был обильный полив дерева. Поскольку наше с Милли общение полностью восстанавливало мне ману, я регулярно ее (ману) сливал, благословляя приютившее нас дерево.

Иногда мы ели. Особенно я. Собственно еда, а точнее ее полное отсутствие в торбе и в шаговой доступности, стало первым трезвым звоночком.

Дерево из большого превратилось в величественное. Кажется к нам на шум выходили какие-то звери, я так и не понял какие именно, но в кустах у поляны иногда определённо кто-то был.

Милли отрывалась каждый раз, как последний, но вот сейчас похоже засыпала. Ну уж нет. Должен же я её наказать за потерю целого дня и большей части ночи? И я снова благословил зажравшееся дерево.

Рассвет застал нас крепко спящими. И это было очень плохо. Потому что когда я проснулся, то не смог пошевелиться. Я лежал туго примотанный вонючей верёвкой к толстому шесту. Милли, так же упакованная, рядом.

Где находятся так легко поймавшие нас было неясно, пока сзади, в недосягаемой для моего зрения области не началась степенная беседа.

— Бабы, тебе скажу, определённо вкуснее.

— Не скажи. Может какие части только.

— Нет. Целиком. Они хоть и меньше, но слаже гораздо.