Чтение онлайн

— Если он голубой, зачем ему понадобилась дамочка? — Вопрос Валманна повис в воздухе.

— Да потому, что он сам себе в этом не хочет признаться. Гомик в панике от собственных наклонностей заводит даму в качестве алиби и не может справиться с ситуацией, когда дело доходит до главного. Помнишь, ведь у дамочки в сумочке был искусственный член!

Валманн ничего не ответил, но отметил про себя, что появилась еще одна странность.

— Думаешь, и вся эта влюбленность — самообман?

— Ну конечно. Может, он даже сам этого не понимает, может, он пытался так себя вылечить. А когда ничего не вышло, у него совсем крыша поехала.

Несколько пьяных подростков пронеслись мимо них в противоположном направлении. Они находились в районе Стурторгет, в западной части города. В такой вечер здесь можно купить на улице выпивку или наркотики, кому что надо. После двенадцати здесь обычно парковалась «Черная Марья», [8] готовая подобрать выпивших сверх меры и выставленных вон посетителей баров или пьяных подростков, не получивших доступа в кафе или ресторан. Валманн частенько дежурил здесь по субботам. Полиция была на месте не для того, чтобы обязательно кого-то поймать, а чтобы помешать им нанести ущерб себе или окружающим. Когда речь шла о подростках, то звонили родителям и просили забрать детей, если те сами не ушли в гости или не были слишком пьяны, чтобы сесть за руль. В последнем случае ребят развозили домой на патрульной машине. Тех, кто вообще не вязал лыка, ждали вытрезвитель и чашка кофе на следующее утро. Все-таки это Хедмарк, а не Бронкс.

— Что-то с ним не так. — Валманн обращался скорее к себе самому, чем к своему коллеге.

Энг утвердительно кивнул:

— Я почувствовал это, как только его увидел, по взгляду…

Валманн сразу, еще когда впервые увидел его в баре «Виктория», также обратил внимание на то, что этот человек излучает необычную напряженность, но не прореагировал так остро, как Энг.

— Я таких людей за три версты чую. А эта пресловутая болезнь, с которой он так носится… у парня ВИЧ, ясно как Божий день…

Валманн ничего не ответил. Он считал рассуждения своего коллеги необдуманными и полными предрассудков и несколько побаивался окончательных заключений. Не хватает только демонстрации гомофобии, характерной для трейдеров и пробравшейся даже в ряды сотрудников полиции. В то же время он не мог преодолеть своеобразного беспокойства, охватывающего его каждый раз, когда он думал об Эдланде, его облике и поведении — в то утро, когда они подняли его с постели, по дороге в управление и на допросе. Трудно объяснить странную смесь слабости и силы в этом человеке, его удивительную настойчивость в уклонении от ответов, упрямство и экзальтацию. Он кажется нервозным и уязвимым и в то же время далеким и неприступным, как будто его совсем не касается все то, чем так интересуется полиция. Такое неправдоподобное смешение качеств с неизбежностью должно вызывать подозрение у опытного полицейского. Что касается Валманна, то, как это ни странно, на него все это производило впечатление достоверности. Несмотря на то что он постоянно пытался убедить себя в обратном.

А еще Эдланд — красивый парень.

Валманн не употреблял это слово по отношению к мужчинам. Но Даг Эдланд был красив — густые темно-русые волосы, волнами ниспадавшие на плечи, ясные серые глаза, дугообразные брови, симметричные черты лица, гладкая кожа. Даже молодцеватую бородку он так причесывал, что она обрамляла рот гармоничной формы с полными губами и ровными белыми зубами. Не исключено, что он повстречал Карин Риис как раз у стоматолога.

— Ну тютелька в тютельку настоящий педик! Я понял это сразу, как его увидел! — Энг продолжал свой анализ с уверенностью, не допускавшей альтернатив.

Валманну нечего было возразить и на это. Он ни в коем случае не разделял абсолютную уверенность своего коллеги. В одном он был уверен: надо во что бы то ни стало раздобыть разрешение на обыск квартиры на Эстрегате, и как можно скорее. Он уже начал сомневаться, что Эдланд совершил убийство, но чем больше он о нем думал, тем сильнее росло его любопытство. Ему страшно хотелось прочесать его квартиру, проверить каждую вещицу, мебель, каждую деталь интерьера, каждый тюбик, каждую баночку с кремом в ванной комнате, понюхать каждый флакон с одеколоном, проверить шкафчик с лекарствами, опустошить корзину для бумаг, расшифровать каракули в записной книжке — и все это, чтобы напасть на след его особенной тайны.

Ибо тайна у Дага Эдланда несомненно есть. Он окружает себя вуалью замалчивания, атмосферой полуправды и уклончивости, что в целом может скрывать определенный план. Как шахматист, в стратегии которого невозможно разобраться.

— Пошли, — решительно произнес он, когда Энг уже заворачивал в «Библиотечный бар» в гостинице «Астория». — Давай-ка еще раз зайдем в «Викторию».

— Вот оно что. Хочешь освежить воспоминания? — Громкий смех Энга раскатился по улице Торггата.

Во всяком случае, чужие воспоминания, подумал Валманн, но и на этот раз не нашелся что ответить.

В этот час народу в баре было еще мало, и новый бармен ничего не мог им сказать, так что визит в «Викторию» грозил оказаться пустой затеей. И все же Энг и Валманн заказали по пол-литра пива и сели за столик около входа. Музыка гремела так громко, что разговаривать было невозможно. Они оба заметили женщину, в одиночестве сидевшую за столиком в глубине бара, но ни тот, ни другой ничего не сказали.

Валманн узнал ее сразу. И она его тоже, он понял это по тому, как она быстро опустила глаза. Черт возьми!

— Я начну с нее… — Валманн поднялся, пытаясь найти выход из этой чуть щекотливой ситуации. — Я узнал ее. Мне кажется, я перекинулся с ней парой слов в тот вечер. Когда мы здесь были.

— Ах вот как?.. — Энг ухмыльнулся. — Понимаю.

Валманн смирился с тем, что, возможно, подумал о нем Энг. Так ему, по крайней мере, не придется вдаваться в детали о том, как именно они встретились.

Она сидела с чашкой чая и, когда он подошел, подняла голову, взглянув на него сдержанно, но не сказать чтобы недружелюбно.

— Я подумал, что должен сказать тебе пару слов, — начал он.

— Мог бы и извиниться, — ответила она слегка обиженным тоном, который, впрочем, казался скорее наигранным. Она оглядела его с головы до ног, не скрывая одобрения.

— Если ты не возражаешь, конечно… — Он уселся на свободный стул и не смог удержаться, чтобы не добавить: — Но я должен сказать, что ты сама виновата.

— Ты всегда швыряешь женщин об стенку, когда они говорят, что ты им нравишься? — Ее голос был низким, немного хриплым, можно было бы сказать сексуальным, если бы она играла в кино или в театре. Вся же она казалась бледной и миниатюрной, в черном свитере под горлышко, узких джинсах и пиджачке из тонкой розовой замши. Не при параде она даже выглядела моложе. Он никак не мог взять в толк, как у него получилось применить силу к этому хрупкому созданию.

— Я, возможно, слегка старомоден.