Чтение онлайн

Вокруг Никулае собралось много солдат-пехотинцев, минометчиков. Он тщательно навел бинокль и дал каждому взглянуть в сторону переправы.

Конец октября застал бойцов в небольшом венгерском городке, с широкими и прямыми улицами. Вот уже трое суток они жили здесь. Пехотинцы и артиллеристы устроились в нескольких домах на окраине. Было тесновато, но никто не жаловался. Городок был тихий, казался безлюдным, лишь время от времени тишину нарушали моторизованные колонны, проходившие по главной улице в сторону фронта, и тогда немногие из оставшихся местных жителей выглядывали из-за высоких каменных заборов, окружавших дома, и, кто с любопытством, кто с испугом, смотрели на проезжавших. От рева моторов, грохота колес, повозок и орудий по булыжной мостовой в окнах домов дребезжали стекла.

Советские и румынские части сосредоточивались для форсирования Тисы. Артиллеристы Думитру выходили, словно хозяева, к воротам домов и спрашивали проходивших, из каких они частей… «А вы?» — спрашивали те в свою очередь. То и дело слышалось: «Увидимся на Тисе!», «Увидимся в Берлине!». Иногда задавали вопрос: «Нет ли кого-нибудь из…?» Следовало название места, чаще всего какого-нибудь села. И, как правило, вопрос оставался без ответа. Но солдаты выглядели веселыми, хотя в глазах их, в голосе таилась боль и тоска.

… К полудню прибыли повозки с овсом для лошадей, а с ними и лейтенант, ветеринар из полка. Он уже приезжал раньше, солдаты его знали, особенно возницы и коноводы, которые смотрели на него зло, как на живодера. Ветеринаром был молодой стройный блондин с голубыми, ясными, но грустными глазами. Волосы мягкими кудряшками вылезали у него из-под фуражки. Он приехал, чтобы осмотреть лошадей — на батарее было много больных животных.

Лейтенант спросил о Думитру, отыскал его, и они беседовали около получаса. Младший лейтенант угостил его горячим чаем. Потом они вышли и вместе направились туда, где были привязаны лошади, которым уже подали торбы с овсом.

Никулае недружелюбно посмотрел на молодого офицера и подумал об Ильве. Лошадь была здоровой, он мог не беспокоиться за нее, он сам ухаживал за ней, как его, еще ребенком, научили дома. Что нужно было этому лейтенанту? Никулае вспомнил, что многие лошади были больны чесоткой и постоянно терлись своими костлявыми крупами о деревья, о лафеты, о повозки, которые они же и тащили уже столько времени и по стольким дорогам. Животные расчесывались до крови, она сочилась через трещины в больной коже, стекала по ногам. На бедняг набрасывались последние мухи, которые остались с лета будто специально из-за них.

На обочине дороги собрались несколько солдат, каждый из которых держал под уздцы по лошади. Больные лошади. Хорошие, ласковые лошади. Солдаты стояли и вспоминали, как они ржали, метались в упряжи по нескончаемой грязи. И солдатам было грустно. Они успокаивающе похлопывали лошадей ладонями по мордам. Один из солдат потчевал своего скакуна остатками овса из торбы.

Уже было решено пристрелить больных животных на окраине городка в овраге, наполненном водой. Туда местные жители сбрасывали всякий мусор. Но как тяжело осознать неизбежность их гибели… Сержант с горечью в душе посмотрел вслед удаляющемуся печальному кортежу, потом направился в сарай, где была привязана Ильва. Никулае никак не мог забыть лошадей, смиренно шедших на смерть, будто на какую-то работу в поле. Неужели у них не было никакого предчувствия? Хотя бы из-за печального, как на похоронах, вида коноводов, которые месили тяжелыми ботинками грязь.

Ильва лежала на боку и спокойно жевала овес. Сержант сел рядом с ней, почесал ей за ухом — знал, что это ей нравится. Она, признательная, вытянула шею и перестала жевать. Рядом другие лошади батареи так же спокойно жевали овес, засунув морды в торбы по самые уши. Он заглянул в глаза Ильвы. Большие, черные, почти с человеческим выражением глаза. Эти глаза видели многое, и ему нравилось смотреть в них, словно в волшебное зеркало, причем выглядел Никулае в этом «зеркале» очень смешным: с короткими ногами, с удлиненным, узким лицом. Таким, видимо, и представляла его Ильва. Так, наверное, видят все лошади…

Сержант на мгновение закрыл глаза и мысленно перенесся домой, в далекое детство… Он увидел себя возле двух лошадей в их дедовской конюшне, которую позже смыло водой. На них он научился ездить верхом, вечерами при луне отводил их на пастбище. Ему нравилось быть возле них, когда у него случалась какая-нибудь беда — рядом с лошадьми он быстрее успокаивался, казалось, животные понимали его лучше, чем люди. Сколько раз мальчик спал, свернувшись калачиком у их холок, грея спину от их бархатистой, горячей кожи! «Сыночек, родненький, — приговаривала беспокойная мать, приходя за ним, — вставай, а то лошади затопчут тебя, наступят или навалятся на тебя!» Женские, материнские страхи! Никогда ничего плохого с ним не случалось — лошади очень хорошо его знали. «Они же не затаптывают своих жеребят, почему должны затоптать меня», — думал он тогда.

Вспомнился такой случай. Он был еще маленьким, было ему тогда около десяти лет. Однажды вечером — в июле или в августе — отец после возвращения с поля послал его купать лошадей. Мальчик вскарабкался на одну из них и вцепился тонкими пальцами в мягкую гриву. Никулае радовался всякий раз, когда представлялся случай прокатиться верхом, подпрыгивая на широкой лошадиной спине. Лошади, не предвидя большой тяжести, спокойно принимали его и поворачивали голову, наблюдая, как он взбирается сначала на забор, потом к ним на спину.

Они двинулись к реке, шумно вошли в воду, поднимая тучи искрящихся брызг. Вода была теплая, и лошадям нравилось купанье. Он плавал вокруг животных, по очереди подныривал под них и не заметил, как течение затянуло его в водоворот. Плавать он умел, но водоворот… Никулае никогда не осмеливался приблизиться к нему. Там было глубоко, и вода все время бурлила. Все дети боялись водоворота и со страхом смотрели на него с высокого берега. И даже для взрослых это место было опасным. Никто не осмеливался подплывать близко.

И вот на тебе, его закрутил водоворот. Страх почти полностью парализовал его. Надо было как-то выпутываться, хотя бы удерживаться на поверхности, но враждебная вода невидимой рукой все время пыталась затащить его на дно. вымотать силы. Вода вертела его на месте, он видел небо над головой, берег, ивы — и все это ходило ходуном. Он был в отчаянии, руки сцепились и больше не слушались.

… К нему подплывала лошадь. Она приближалась, задрав голову, прижав уши, ее грива распласталась по воде. Никулае из последних сил уцепился за холку, и лошадь спасла его, вытащив из водоворота…

Он никому не рассказал об этом случае, но с тех пор у него осталась любовь к лошадям, преданность им, долг перед ними и, главное, убеждение, что эти существа могут понимать некоторые вещи, как и люди.

Вдруг Ильва вздрогнула, навострила уши, перестала пережевывать жвачку, осторожно, бесшумно поднялась, чтобы не заглушить дошедший до нее издалека звук. Она потянула ноздрями воздух, широко открытыми глазами, в которых стоял испуг, уставилась в проем двери. Сержант понял. Где-то на окраине городка пристреливали больных лошадей, хотя он абсолютно ничего не услышал.