Поздняя осень (романы)
Шрифт:
К обеду он вспотел и остановился передохнуть. Он стоял, опершись на черенок лопаты, и медленно затягивался цигаркой. Залаял Цыган, оповещая о появлении постороннего человека. То был Матей, Матей Кырну, в коричневой грубошерстной куртке и в сдвинутой на затылок дымчатой кэчуле. Он направился прямо к Никулае, коротко поздоровался с ним, будто они виделись всего лишь вчера и им надо было продолжить прерванный разговор, выяснить кое-что. Некоторое время оба молчали, рассматривая свежевскопанную землю.
Вышел и Миту из дому и заговорил с Ляной. Говорили они тихо и будто советовались о чем-то.
— Эй, вы! — крикнула Ляна детям, которые играли в саду рядом с Никулае и Матеем. — Идите сюда, у меня для вас дело есть.
Матей Кырну был еще довольно молод, ему едва перевалило за пятьдесят. Левое плечо у него было немного ниже правого, будто он нес на нем какую-то тяжесть и только что сбросил ее. Он был человеком веселым, работящим, разговорчивым. В жизни ему, в общем, везло, хотя он и был примаком — «вышел замуж», как говорили жители села, вошел в семью жены и первое время жил с тестем и тещей. Голос у него был мелодичный, певучий. Никулае хорошо знал его с детства. Лет двадцать назад корова, которую пас Никулае, потравила у Матея несколько стеблей кукурузы. Мальчик немного отпустил корову, кто-то это видел и передал Матею. А Матей, встретив Никулае, дал ему несколько пинков и надрал уши. «Что ты бьешь меня? — спросил тогда Никулае. — Знаешь, что я сирота, и поэтому меня можно бить. Был бы жив отец, ты бы побоялся… Ну я тоже буду большим…»
— Нику, сынок, — наконец начал Матей. — Я рад, что ты вернулся жив-здоров, наверное, досталось тебе всякого, ну вот теперь-то война кончается, как ты думаешь?
— А куда ей деваться, кончится, — ответил Никулае.
— Вот зашел повидать тебя, мои не дают мне покоя, ты же знаешь, летом мы столковались, ну а теперь ты вернулся, надо бы подумать, как быть дальше. Ведь село-то знает, что ты мне зять. Так я говорю…
— Да, йене Матей, все так и есть…
— Так я думаю, надо тебе зайти к нам, прояснить все, ведь на фронт ты, как я слышал, больше не вернешься…
Никулае не поднимал глаз от вывернутых лопатой сырых камней. Он чувствовал себя неловко. На губах у него вертелись слова, а сказать их не хватало смелости. Матей Кырну не ожидал такой встречи, он тоже был в замешательстве, не знал, что говорить, боялся рассердить будущего зятя, а то жена и дочки ему глаза выцарапают, это уж наверняка. Опасаясь испортить дело, он молчал, ожидая ответа Никулае.
— Нене Матей, — проговорил Никулае, медленно поднимая на него глаза, — я очень долго размышлял, не думай, что я решил с бухты-барахты. Твоим зятем я буду, так суждено, но нам надо еще обсудить кое-что… Ты сам знаешь, за это время многое изменилось.
— Ну, сынок, раз ты так хочешь, давав еще раз обмозгуем все…
— Вот в чем дело, нене Матей! — на этот раз глядя ему прямо в глаза, твердо начал Никулае. — Я хочу жениться на Анне, вот что ты должен знать. Я хочу, чтобы ты отдал ее за меня!
Матей был сбит с толку и не знал, что сказать. Он переступал с ноги на ногу, топча еще влажную землю. Посмотрел на Никулае: у того по лицу пошли красные пятна, в руках он вертел узловатый черенок лопаты, который обтесал еще перед уходом на фронт.
— Я хочу жениться на Анне, нене Матей! Я это твердо решил! — повторил он сдавленным от волнения голосом, казалось, что скорее он сам хотел убедиться, что слышал только что сказанные слова.
Никулае облегченно вздохнул. Теперь он знал, что дальше ему будет легче. Он произнес слова, которые про себя повторял не раз днем и ночью, от которых у него ломило в висках и ныло сердце. Теперь он освободился от них, просто одним духом выложил их другому, не думая о том, будут ли поняты его слова.
Матей сделал несколько маленьких шагов к нему и сказал вполголоса, вроде для себя, но так, чтобы слышал и Никулае:
— Ну а я что могу сказать? Вы сами лучше знаете, что вам делать…
Потом повернулся и неуверенной походкой, волоча ногу, направился к воротам. Миту и Ляна молча стояли на крыльце, глядя то на Никулае, который снова принялся копать, то на уходящего Матея.
Из дома донесся детский вопль. Потом Никулае, меньший сын Миту, выбежал на улицу, схватившись рукой за темя.
— Мам, видишь, он опять побил меня! — всхлипывая выговорил он. Потом подошел к окну и, заглянув внутрь, стал кричать: — Санду дурак! Санду дурак!
Глава двадцатая
Само село представляло из себя как бы израненную солдатскую толпу, возвратившуюся с фронта. Из 114 мужчин, ушедших на войну, 48 уже погибли. Остальные еще перемалывались в ее огромных жерновах, обливались кровью на каждом обороте этого страшного колеса.
Счет погибшим односельчанам каждодневно вели старики, собиравшиеся по утрам на повороте дороги. Поп Илие также постоянно добавлял новые имена в поминание. Ну а самый полный счет вел учитель Предеску, который заносил в свой список и раненых, и тех, кто должен был вернуться.
Семь человек, признанных непригодными к дальнейшей службе, в том числе и Никулае, уже вернулись домой. Среди них были однорукий Джикэ Сэрэтурэ и еще двое, у каждого из которых была ампутирована нога.
Джикэ Сэрэтурэ был вторым парнем в семье. У его отца был всего лишь один погон желтой каменистой земли, на которой ничего не росло — сгорала пшеница, болели дыни, а листья кукурузы, едва завязавшись, скручивались, как табак в сигарах. Джикэ Сэрэтурэ вернулся в село через неделю после Никулае. Во второй половине дня он появился в корчме у моста, где его уже встречали селяне. Дело в том, что еще прошлым летом пришло извещение о гибели Джикэ. Родня отправила по обычаю обряд похорон. Его символическая могила заняла свое место в ряду погибших на фронте под липами слева от входа в церковь. На самом деле он попал в плен, валялся в лагерях и госпиталях, там и оставил свою правую руку. И вот Джикэ вернулся. Он был высокий и худой, а теперь, без руки, казался еще тоньше. Люди узнали его издали, как только он вступил, пошатываясь на своих длинных кривых ногах, на дубовый настил моста. Ни у кого в селе не было такой походки, как у него. Также издалека люди увидели и пустой рукав мундира, конец которого был подоткнут под ремень.
— Э, люди добрые, никак, это сын нашего Сэрэтурэ?
Да, это был он, Джикэ. Его сразу узнали, хотя он сильно изменился. Глаза запали, скулы выступили острыми углами, длинный крючковатый нос вытянулся еще больше, рот сжался складками. Жизнь безжалостно выписала на его лице бесконечную череду страданий, которые ему довелось перенести… Он будто явился с того света, оттуда, где, как считали его односельчане, он пребывал. К тому же, подойдя, Джикэ не произнес ни единого слова. Неужели он не рад возвращению домой?
Мужчины окружили его, сказали несколько слов о его домашних, об их переживаниях, что на него пришла похоронка, предупредили, чтобы был поосторожнее со своей матерью, а то она еще сегодня утром, наверное, оплакивала сына и крест ему поставила.
Джикэ выслушал их, крепко пожал всем по очереди руку своей левой и продолжал молчать. Потом попросил цигарку, сам прикурил. Люди, каждый про себя, удивились, как он ловко справился со спичкой одной рукой, а он пошел все той же походкой по сельской улице. Но на пути к дому он никак не мог миновать церкви, и неизвестно, то ли увидев ее, он решил зайти на кладбище, то ли раньше, когда узнал, что там есть его могилка…