Чтение онлайн

После окончания войны в течение лет двадцати пяти мне, особенно в день Победы, когда звучал голос Левитана, сообщавший о капитуляции, виделись наши командиры, горевшие в автомашине на проспекте Карла Маркса, противотанковый ров на Запорожском шоссе и заживо сгоревший наш пулеметчик на крыльце фольварка в Восточной Пруссии.

Зима 1941-1942 г. была очень холодной. Ко всем тяжелым испытаниям этого сурового времени добавилось и испытание морозом. В ход пошли все оставшиеся и еще не проданные вещи и то, что давно лежало в тряпках. Мама латала и штопала нам всякое старье. Потом из остатков старых одеял пошила телогрейки, которые мы надевали под уже ставшие маленькими пальтишки.

Кушать по-прежнему было нечего. Как и чем мы питались, сейчас уже и представить трудно, а если рассказать, то никто не поверит.

Однажды в лютое декабрьское утро по улице Чернышевского на телеге, запряженной двумя битюгами, так называли огромных немецких лошадей, ехал немец. Одна из лошадей ступила в какую-то ямку и сломала ногу. Солдат снял с нее сбрую и пристрелил, отправившись дальше на второй лошади.

Через несколько минут возле убитой лошади собрались люди и наиболее опытные и решительные стали ее свежевать. Я бросился домой за топором, а когда минут через пять вернулся, протиснуться к ней уже было нельзя. Но, как говорится, голод не тетка, и я с топором в руке пролез между чьими-то ногами и, едва не покалечив себе руку, отрубил кусок килограмма в три-четыре. Вернувшись домой с такой добычей я долго ходил гордый, почувствовав первый раз свою мужскую необходимость в семье. И на немецких битюгов стал смотреть совсем иными глазами, ожидая каждый раз очередной удачи.

Хорошее или плохое, как правило, приходит совершенно неожиданно. Так случилось, что в самый трудный момент нашего тогдашнего существования в нашем дворе вдруг появился Федор Тимофеевич Лозовой, старый друг и сослуживец нашего отца по 89 полку. В полку Федор Тимофеевич был начальником медсанчасти.

Семья Лозовых проживала в собственном доме с уютным чистым и зеленым двором, с роскошным ухоженным садом на углу Лагерной и Милицейской улиц. Хозяйка, Мария Емельяновна, умела и любила принимать, угощать гостей. Летом варениками с вишнями, потом с абрикосами и яблоками. И все это в густом саду за большим овальным столом, с огромным блестящим самоваром.

Инициатором и душой этих встреч был Федор Тимофеевич, большой, полный и настолько же добродушный. Демобилизованный из армии в 1936 году по состоянию здоровья он, фельдшер по образованию, успел до войны окончить медицинский институт. В начале войны его не призвали по той же причине и он уехал с семьей к себе на родину — в Сурско-Литовское, где врачевал жителей этого села до самого конца войны.

У них была дочь Тоня, очень красивая девочка. Любоваться ею бегали старшие мальчишки с нашей улицы, те которые уже учились в спецшколе ВВС. В 1941 году она окончила 10 классов.

После войны, в 1948 году мне дали отпуск на две недели и, находясь дома, я зашел однажды к Федору Тимофеевичу в областную больницу, где он работал заведующим венерологическим отделением. Увидев входящего солдата, он пробасил свой профессиональный вопрос:

— Чем тебя наградили?

Но, узнав меня, очень обрадовался. Мы многое с ним вспомнили. И даже тот случай, когда я вывихнул правый голеностопный сустав, резвясь на спортивных снарядах физгородка в Феодосиевских казармах. Он мне его вправлял. Вспомнили суровую зиму 1941–42 гг. в Сурско-Литовском. Я поблагодарил его за помощь нашей семье, но он остановил меня и сказал, что обязан был сделать гораздо больше, но сделал то, что мог в тот момент. И еще что-то говорил о своей благодарности моему отцу, но я не понял, что он подразумевал под этим, а переспросить было неудобно.

Больше я с ним никогда не встречался. Когда я вернулся домой совсем, его уже не было. А с Тоней встретились совсем неожиданно. В середине пятидесятых к маме вызвали скорую помощь. Приехала врач Антонина Федоровна Лозовая. Поразительная схожесть с отцом: громкий бархатный голос, не поймешь, когда шутит, а когда говорит серьезно…

А тогда, зимой 1941–1942 года, Федор Тимофеевич предложил маме поехать с ним в Сурско-Литовское, взять с собой швейную машину и обшивать там крестьян, которые к тому времени порядком поизносились. Меня и Женю оставили на попечение маминой сестры тети Шуры.

Мама собрала свою швейную машину «Зингер», оставила нам жалкие остатки наших продовольственных запасов, рассказала, как ими рационально распоряжаться и со слезами на глазах уехала. Тетя Шура своим опекунством нам не докучала. Мы очень быстро расправились со всем съестным, что у нас имелось.

Когда продукты кончились, мы начали с Женей пилить и колоть дрова у Кияновских, хотя они нас об этом и не просили. Но Федина мама вечером после работы давала нам по два, а иногда и по три пирожка с картошкой, морковкой или фасолью. Мы их несли домой, заваривали чай с чабрецом и медленно съедали, не ведая в то время, что чабрец пробуждает зверский аппетит.

Так прошли четырнадцать долгих и трудных дней. Однажды утром у нашего двора остановилась бедка-тележка на двух колесах, запряженная одной лошадью, из которой Федор Тимофеевич из рук в руки передал мне полмешка кукурузы в кочанах. Я притащил мамину передачу домой, развязал, взял в руки большой замерзший кочан и вместе с Женей рассматривал, не понимая, как можно его превратить в пищевой продукт.

Не ведая по молодости, что голод является великим стимулом научно-технического прогресса, я одолжил у Кияновских кровельные ножницы и отправился к разбитому бомбой детскому саду по улице Жуковского. Из-под обломков извлек дрова, вырезал из остатков крыши два больших куска кровельной жести и приволок все это домой. Затем, хорошо помня виденные мной на базаре крупорушки и понимая принцип их работы, сделал выкройки. Обрезал по выкройкам жесть, опалил с нее краску, набил большим гвоздем дырок, как на терке, скрутил две трубы в форме усеченного конуса, надел внутреннюю трубу на конусную деревянную колоду, прибив ее двумя огромными, вытянутыми из забора, гвоздями к широкой толстой доске.

Мы разлущили кочаны, просушили кукурузное зерно в духовке и засыпали в наше сооружение. Каково же было наше удивление, когда внизу, на выходе появилась мука, мелкая и крупная крупа. Это была наша победа над голодом. Мы тут же рассеяли ее при помощи заранее одолженных у соседей сит, и к полуночи уже ели горячую и неописуемой вкусноты не то кукурузную кашу, не то мамалыгу. О мамалыге мы знали только то, что ее очень любят румыны.

В маминой передаче был еще сверток какого-то жира, растопленного и застывшего в миске. Он был темного цвета и слегка пах солидолом. Наш сосед, Петр Николаевич Зайцев, воин-артиллерист Первой мировой войны, определил это как костный жир, или пушечное сало, которое тоже можно кушать. Мы его и употребили, пережарив с луком.

Кочанов кукурузы было полмешка, вроде бы много, но когда мы их очистили, получилась небольшая сумочка. Однако этот запас позволил нам кормить бабушек в подвале под неустанным Жениным контролем, который очень внимательно следил, чтобы мы не съели больше того, что относили им.

Еще через две недели приехала мама, привезла еще какие-то продукты и главное — ведро картошки, которая по дороге замерзла, но все равно была съедена. Когда все продукты закончились, мама решила забрать нас с собою. Однажды утром, когда было еще темно, мы отправились в Сурско-Литовское. По Криворожскому шоссе, я уже писал, что ныне это улица Днепропетровская, мы дошли до его пересечения с высоковольтной линией. Стало немного рассветать и примерно в двухстах метрах от дороги прямо под линией электропередачи мы увидели две шеренги людей, стоящих в 10–15 метрах друг от друга. Не успели мы о чем-то подумать, как одна из шеренг вскинула винтовки и раздался залп — вторая шеренга повалилась. В оцепенении мы остановились, но тут же из кювета поднялся полицай с винтовкой и предложил пройти в ту сторону, где стреляли. Мы бросились бежать, а он захохотал и выстрелил из винтовки в воздух.

Мы быстро уходили от этого страшного места, боясь, что полицай может в следующий раз выстрелить в нас.

Мороз был очень сильный, с ветром, несущим мелкие, колючие снежинки, впивавшиеся холодом в глаза, нос и все, что было не защищено одеждой. За собой мы тащили большие самодельные санки с привязанным к ним мешком. В мешке везли с собой остатки того, что можно было поменять на продукты или пошить что-либо для обмена. Ветер дул в лицо, обжигая, но мы шли, наклонившись, и порой казалось, что ложимся на встречный поток и топчемся на месте. Сил было мало, Женя норовил присесть на санки, мы его немного везли, а потом мама уговаривала его двигаться самому, чтобы не замерзнуть. Иногда хотелось сказать, что дальше не пойдем или вернемся домой, где можно спрятаться от этого смертельного холода, проморозившего, как казалось, даже кости.