Чтение онлайн

Но дальнейшие события развернулись молниеносно: молодые и энергичные эсесовцы разбежались по близлежащим домам и очень быстро согнали в наш двор человек двадцать жителей, в основном женщин и детей, поставив всех лицом к забору. Велели всем поднять руки и упереться ими в забор. Совсем молоденький эсесовец в грозно надвинутой на глаза каске ходил за нашими спинами и поправлял руки тем, которые, по его мнению, не очень высоко и красиво их подняли. Правую руку наша хозяйка, стоявшая рядом с нами, держала на плече внука. Эсэсовец подошел сзади, вежливо извинился, снял ее руку с плеча мальчишки и, осторожно подняв, приставил к забору.

Видно из хорошей семьи был этот воспитанный эсэсовский парень. Даже расстреливать как попало людей он не мог. Во всем должен быть порядок. «Орднунг», одним словом. А то потом упадут на землю и ищи тех, кто вдруг останется живым, чтобы добить.

За спиной раздался громкий металлический щелчок. Я оглянулся. Сидевший на корточках возле пулемета немец заправил ленту с патронами и захлопнул крышку затворной коробки. Сказать, что я испугался — это ничего не сказать. Мне долго потом казалось, что у меня остановилось дыхание. Вдруг показалось, что можно еще спастись, если упасть на землю при первых выстрелах. Мы стояли примерно в середине этой шеренги смертников, а стрелять он начнет, наверняка, с какого-то края.

Надо успеть сказать об этом маме, а немец уже стал на одно колено и начал укладываться за пулемет. В это мгновенье распахнулась дверь проходной и из нее вышел огромный, одетый в полевую форму, в каске и с парабеллумом в кожаной кобуре на животе, фельдфебель, главный начальник на этом хлебозаводе.

— Что здесь происходит? — громким голосом почти закричал он, обращаясь к уже лежащему за пулеметом эсэсовцу.

— Ничего особенного, господин фельдфебель. Сейчас мы расстреляем этих людей и уедем, — спокойно ответил пулеметчик.

Наша хозяйка, отлично владевшая немецким языком, переводила маме вполголоса содержание их разговора.

— Почему, на каком основании? — кричал фельдфебель.

— Они не выполнили приказ немецкого командования и не покинули город, — спокойно и деловито отвечал ему пулеметчик, продолжая уже лежать за пулеметом.

Фельдфебель резко двинулся вперёд, наступил одной ногой на пулемет, двинул его вдоль оси, сошки подломились и он поставил на пулемет вторую ногу.

— Нас здесь пятьдесят вооруженных солдат вермахта и вначале вы расстреляете нас, а потом уже и этих людей, — продолжал громыхать фельдфебель.

Из-за его спины, из проходной выскочил сравнительно молодой солдат с винтовкой, растолкал нашу шеренгу, прикладом выбил несколько досок в заборе и крикнул: «Бегите быстро!»

Повторять не надо было, мы рванули через дыру в заборе и разбежались в разные стороны. Далеко бежать было опасно, можно нарваться на других карателей: казаков или калмыков. Через два или три двора мы увидели большую, оставшуюся еще с начала войны щель, хорошо перекрытую и малозаметную, расположенную в густом кустарнике.

В ней уже сидели люди с детьми, несколько семей. Мы просидели с ними некоторое время, услышали треск уезжавших мотоциклов, а после этого, когда стало смеркаться вынуждены были уйти; уж очень они нас недружелюбно встретили и прямо попросили быстрее убраться.

Стало совсем темно. В разных концах города полыхали пожары, больше — в центре и на проспекте Пушкина. Изредка вдалеке раздавались винтовочные выстрелы. А где-то очень далеко, со стороны Запорожья, доносилась артиллерийская канонада и вспыхивали яркие зарницы.

Наша хозяйка, а мы были вместе с нею и ее внуком, знала улицу Володарского лучше нас и в темноте привела всех в глубокий подвал во дворе, напротив ее дома. Замаскировав его снаружи чем попало, мы спустились вниз, зажгли свечу, разобрали какие-то полки и улеглись, прислушиваясь к происходящему в городе. Часов ни у кого не было и мы лежали на досках, дрожали от холода и все еще не могли успокоиться после всего случившегося.

По нашим подсчетам, было уже совсем поздно, когда рядом что-то взорвалось. С потолка и стен осыпалось много земли, но погреб остался цел. Наша хозяйка предположила, что немцы взорвали хлебозавод. Так оно и оказалось впоследствии. Этот хлебозавод № 5 взрывали дважды: одну его половину в 1941 г. взорвали наши, а вторую, в 1943 г. — немцы.

Измученные и замерзшие мы все же уснули, а когда проснулись все вместе — не могли понять: утро уже или еще ночь. С согласия взрослых я поднялся по высокой лестнице и чуточку приоткрыл крышку, закрывавшую подвал. Чрез окошко коридора и щели в двери пробивался еще не яркий, но уже дневной свет. Выбравшись наверх, я стал прислушиваться к звукам улицы. Кругом было совершенно тихо. Только сердце громко стучало, отдаваясь в ушах. Осторожно приоткрыв дверь и оглядевшись, я ступил во двор, услышал треск лопнувших стекол и характерный звук пламени: начинала разгораться 3-этажная школа для глухонемых, подожженная, очевидно, совсем недавно с чердака.

Удивляла совершенно непривычная за последнее время тишина. Ни выстрелов, ни человеческих шагов, ни моторов. Почти абсолютная тишина, только школа разгоралась все сильнее. Осторожно ступая, двинулся к калитке, посмотрел в щель: все дома вокруг хлебозавода были без стекол. Тихонько отворил калитку, огляделся немного по сторонам и шагнул на улицу.

На пересечении улицы Володарского и трамвайной линии стоял боец Красной Армии в шинели с погонами, в шапке и с автоматом ППШ на груди. Я бросился к нему, потом притормозил и прижался к забору. Вспомнил рассказы о том, что в освобожденном и тут же оставленном в 42-м Павлограде еще долго полицаи переодевались в форму наших солдат, выманивали встречающих и тут же в них стреляли.

Боец, очевидно, правильно понял мои сомнения и крикнул:

— Беги смелее, пацан, я свой!

Я подбежал к нему, уткнулся лицом прямо в автомат. Непроизвольно брызнули слезы, и я зарыдал. Даже не заплакал, а завыл в голос, громко застонал, как-то по-звериному.

Солдат обнял меня, похлопал по спине. Он что-то мне говорил, успокаивая, а я просил:

— Дядя, возьми меня с собой…

Он рассмеялся, наверное, его впервые назвали «дядей».

— Ты пока немного подрасти, а потом догонишь нас в Берлине и подсобишь.

Говорил он окая, по-волжски. Уже в армии я научился по говору отличать волжских от вологодских, кировских, архангельских от всех других, как и украинских — восточных, центральных и западных.

— А сейчас нас видишь сколько. Много…

И показал рукой в сторону Краснопартизанской балки. Оттуда по мостовой шли наши бойцы, человек 25–30, одетые кто во что, а впереди два офицера в плащ-накидках и легких брезентовых сапогах.

Отовсюду уже подбегали люди, окружали солдата, а когда подошли остальные, состоялся импровизированный митинг. Один из офицеров поднялся на крыльцо, поздравил с освобождением от немцев и говорил еще что-то хорошее, долго, красиво и именно то, чего мы так долго ждали. А вокруг стояли люди, едва на них похожие: худые, грязные, одетые в тряпки и плакали.