Чтение онлайн

Но бывало и другое. Мы очень быстро двигались к Тетерову, объезжая места возможных заслонов и засад, сошли с главных дорог и устремились к какой-то большой деревне, расположенной за большим озером. Примерно в трех километрах от этой деревни дорога пошла через сильно заболоченный берег справа и большую высоту с крутыми скатами слева. С какого-то проселка перед нами на большой скорости выехала колонна машин с пехотой, быстро покатилась впереди нас и как только достигла узкого участка, была обстреляна тяжелыми минометами. В первую машину прямое попадание, вторая попыталась объехать по берегу и застряла, а из-за высоты стали вылетать один за одним «штукасы» и сбрасывать в гущу машин по одной тяжелой, около 200 кг, бомбе.

Командир дивизиона приказал батареям вернуться, занять огневую позицию и передать координаты, а водителю нашей машины велел объехать озеро с правой стороны по едва заметной дороге, чтобы попасть в ту деревню, куда мы стремились, но с другой стороны.

Проехав вдоль берега, свернули влево, объехав широкий озерный рукав, стали подниматься на высотку и тут же увидели стоящих в камышах по грудь в воде пятерых немцев, один из которых держал на голове радиостанцию. Немецкий пулемет стоял у меня под ногами с заправленной лентой и я, бросив его на задний борт машины, выпустил над их головами длинную очередь. Радиостанция полетела в воду, все пятеро подняли руки, а мы, спрыгнув с машины и бросившись в воду, стали вытаскивать их на сушу, снимать с них резиновые костюмы и обыскивать. Минометный огонь по застрявшей колонне моментально прекратился. Каждый обыскивал своего немца, вытащенного из воды, и мой оказался молодым, довольно симпатичным оберлейтенантом с железным крестом на шее. Когда он, отбросив каску, достал и надел фуражку, увидев железный крест, я сообразил, что должны быть еще наградной пистолет «Вальтер» и кортик. Карту с привязкой минометной батареи он отдал сам. Сидоров тут же перенес координаты на свою, и в одно мгновение организовал артналет, а въезжая в деревню мы уже видели результаты огня наших двух батарей — огневая позиция из четырех минометов представляла смесь земли и металла.

Трофейный пистолет и кортик у меня отобрал в марте или апреле 1946 года начальник школы сержантского состава капитан Семенец, а полевая сумка и компас сохранились до сих пор. На память.

Последний и весьма забавный эпизод войны произошел уже за Гюстровом, когда началось очень быстрое движение в сторону Шверина. Неожиданно съехались все три полка нашей бригады, их быстро развернули фронтом на север и приказали организовать противотанковую оборону: из района Ростока предполагался прорыв на юг немецкой танковой армии. На рытье капониров для орудий и укрытий для автомашин были направлены все подразделения управления и мы полдня и до глубокой ночи работали лопатами, закапываясь в землю. Слева и справа от нас занимали позиции и другие артиллерийские части, а сзади — тяжелая артиллерия и реактивные установки «Катюши». Закончив работу, мы стали искать место, где бы можно было прилечь, и не находили: орудия, машины, укрытия для боеприпасов — всем этим было заполнено окружающее пространство.

Наконец на обратном скате высотки, где стояли орудия, я нашел место и выкопал окоп метра два в длину и больше метра глубиной, сверху перекрыл пустыми немецкими снарядными ящиками и засыпал землей, оставив дыру, чтобы пролезть. Внутрь натаскал каких-то перин, предупредив командира и указав место, влез туда и мгновенно уснул.

Проснулся я когда ярко светило солнце и стояла полная тишина: ни голосов, ни машин, ни характерных стуков металла, какие всегда бывают на орудийных позициях. Сладко потянувшись, я собрался вылезать из своего укрытия, когда вдруг услыхал голоса. Немецкую речь. Они приближались ко мне и первая мысль, буквально пронзившая мозг, была — наши ночью отошли и немцы прочесывают местность. Увидят мою дыру и бросят туда гранату, тогда — конец, а мне этого не хотелось и я стал соображать, куда можно убежать: только на позиции тяжелой артиллерии сзади нас, за дорогой, они-то точно не могли успеть удрать. Достал две гранаты Ф-1, разогнул усики предохранительной чеки, оттянул затвор автомата и, когда голоса приблизились вплотную, встал во весь рост.

Мимо моего окопа проходила слегка наезженная машинами в телегами дорога, тянувшаяся от видневшегося вдалеке леса, и по ней пехотинцы вели колонну пленных немецких солдат, человек пятьдесят, которые плелись и мирно беседовали. Я спрятал руки с гранатами в окоп, снова согнул усики, положил гранаты в карман и, взяв автомат, полез из своей ямы.

— Гутен морген, герр русише зольдат, — с улыбкой приветствовал меня один из пленных, который, наверное, понял, что со мною произошло. Остальные только повернули головы в мою сторону.

У орудий стояли часовые, наблюдая за этой колонной, а расчеты мирно спали на ящиках со снарядами и между орудийных станин.

Во второй половине дня 6-го мая мы, проехав большую деревню, остановились у хутора из трех домов и получили приказ развернуться на огневые позиции всем дивизионом на танкоопасном направлении по опушке большого лесного массива. Остальные два дивизиона такую же позицию заняли перед деревней. Когда вокруг нас заняли позиции несколько батарей мелкокалиберной зенитной артиллерии, мы поняли, что охраняем какой-то большой штаб. Все подразделения управления разместились в домах хутора, а огневые взводы в лесу опять закапывались в землю, оборудуя позиции. Литвиненко повел наших организовать и оборудовать НП и боевое охранение, а меня с Петей Черновым послали помогать огневикам, где мы и работали почти до утра.

В доме, кроме хозяйки с девочкой-подростком и ее матери, находился эвакуированный из восточных областей общительный старик, немного говоривший по-русски. Однажды, слушая наши разговоры, где многократно произносилось слово фрицы, он с лукавинкой заметил, что только вчера здесь были немецкие солдаты, которые также часто употребляли слово иваны. Мы расхохотались, ибо из уст немца слышали это впервые.

7-го вечером из дома ушли все: офицеры — на огневые позиции, а наши управленцы — в боевое охранение, оставив нас с Петей. Мы закрылись в разных комнатах и улеглись, я подпер дверь штыком карабина, уперев приклад в ножку кровати, автомат положил рядом, а парабеллум — под подушку.

Ночью раздался сильный стук в дверь, и я еще не успел сообразить, что происходит, как дверь, пронизанная штыком карабина, распахнулась. Ворвался человек и сбросил меня с кровати на пол. Я рванулся за пистолетом, но он повернул меня на спину, уселся верхом и закричал из всех сил:

— Юра, проснись, война окончилась! Только что по радио сообщили, что немцы согласились подписать капитуляцию и отдали приказ прекратить боевые действия!

На мне верхом сидел, подпрыгивая от радости, старший сержант Гриша Бодовский и вытирал слезы, продолжая выкрикивать:

— Победа! Победа! Победа!

Выскочив во двор, а было еще темно, на часах — 4 часа 10 минут 8 мая, мы увидели, что со всех сторон в небо поднимаются нескончаемые пулеметные трассы и вокруг гремит ружейно-пулеметная канонада, в воздух летят трассы автоматических зениток, стоящих вокруг нас, а на огневых позициях нашего дивизиона методично выпускает снаряд за снарядом первое орудие нашей батареи.

Мы с Гришей тоже стреляли из всего, что у нас было: двух автоматов, карабина и ракетницы, и вдруг увидели, что от дома к нам осторожно подходит старик, придерживая рукой спадающие белые кальсоны:

— Фрицы идут? — спросил несмело.

— Война кончилась! Гитлер капут! Криг энде!

Он быстро вернулся в дом и снова вышел оттуда с двумя женщинами и девочкой-подростком. Они стояли обнявшись и плакали во дворе, за забором, как бы по другую сторону этого радостного для нас события — Победы.

Примерно в полдень, когда праздничное веселье было в разгаре, из штаба сообщили, что на позицию нашей батареи едет командир полка, которого незадолго до Победы легко раненного выхватили из болота, из-под минометного огня, протащив по пояс в воде полкилометра, наши разведчики. Батарею тотчас построили в две шеренги на опушке леса вдоль дороги и подъехавший оппель-капитан остановился прямо у кювета, в который, поскользнувшись на траве, и сполз на четвереньках немолодой полковник. Про него говорили, что еще до войны он был полковником, но побывав в двух окружениях, им и остался.

Оторвав правую руку от земли, он приставил ладонь в воинском приветствии к козырьку фуражки, начал что-то говорить и вдруг громко зарыдал. Строй батареи нагнулся к нему, рассыпался, полковника подхватили на руки и с криками «Ура! Победа!» начали подбрасывать, качать. Он смеялся, морщась от боли и просил отпустить, крича, что раны на спине еще не зажили.

Потом все стали по местам, он обошел строй батареи, пожал руки, каждого расцеловал, поблагодарил за службу, выпил вместе со всеми сто грамм и пошел к машине. Когда ринувшаяся за ним батарея проводила его и снова вернулась, двигаясь к лесу, прямо на дороге в 50-ти метрах от себя увидели трех немецких солдат в шинелях и касках, а на асфальте — пулемет и две винтовки. Их привели в расположение батареи, налили в кружки водку, дали по большому куску колбасы с хлебом, все вместе выпили и велели им без конвоя идти в деревню.