Чтение онлайн

Все ближе тропики. А пока на траверзе Монтевидео. Стармех говорит, что в тропиках скорость до 15 узлов и по его подсчетам, в Ванину «Голландию» придем числа шестого-седьмого.

Всякая мелочь, всякая деталь обсасывается на разные лады. Потому что, как выразился электромех, говорить не о чем. Нечем заняться в свободное время. Хорошо, если кто книги читает или чеканкой занимается, а кто просто обременяет кровать, тому совсем худо.

В салоне столовой объявили спартакиаду по настольным играм. А я готовлю очередной номер стенгазеты.

Дни океана. Потек, как говорится, длинный, монотонный переход. Пасмурно. Но теплее. Криков говорит, что по утрам уже можно делать физзарядку на пятом трюме. Но в эту пору, до завтрака, еще так темно, что не хочется выглядывать на «улицу». День тоже пасмурный, на океан смотреть не хочется. Глянешь, будто на привычное степное пространство, безжизненное, безлюдное. Заметили по левому борту встречный пароход и то – разнообразие. Еще парил над океаном альбатрос и небольшая чайка. Все. А как там «машинеры»? Выскочишь, глянешь на небо: еклмн! Потеха.

Занимаюсь стенгазетой. Сделал, вроде, неплохую ироническую статейку, собираю заметки. Не торопятся писать братцы- мореманы. А я тороплюсь. Просто тороплюсь жить. Потому раздражает пассивность других. Сравнивая, кстати, дальневосточные рейсы с нынешним, прихожу к выводу, что в дальневосточниках еще сохранились остатки романтического огня. Понятно, что дальневосточники – провинциалы, менее испорчены меркантилизмом. Без стеснения не вели разговоры о шмутках. Это как бы запретная тема в разговорах, хотя – «больше гуток, больше шмуток» – поговорка дальневосточников.

18

...Ничего уже не хочется. Домой бы!

Открыл иллюминатор и такой острой грустью заболела душа. Показался мне океан нашим озером – в пору детства. Будто там, за далью, где-то – камыши, деревни на берегу, утренние рыбаки на плоскодонках. Вот- вот все это покажется, возникнет наяву! Но это только видения, которые проносятся в Памяти. И больше – ничего нет. Есть океан. Большой сегодня и спокойный. А в жизни на берегу, как обухом по голове: начальник рации серьезно разобиделся на заметку в газете, где использовал его шуточки-прибауточки. Ходит, не здоровается. Вот тебе и пироги, вот тебе и гласность! Чувствую: это только начало. Жду следующих реакций. «Реакция» последовала! Первый помощник по-дружески предложил снять стенгазету и «убрать про начальника». А то он раскипятился, пришел к нему с жалобой: придем, мол, домой, а там будут жены читать, знакомые. Про меня, про редактора, сказал: «Писал в пьяном виде и не закусывал!» Судом даже пригрозил.

Ну дела!

Электромех смеется: это даже хорошо, что все так развивается! Материал идет в руки, что и требовалось, как выразился Виктор Иванович, способом – вызываю огонь на себя!

Дал мне бог этого электромеха!

Еще я раздал анкеты с разными вопросами производственного плана. Большинство вернули мне их заполненными. Как могли. Боцман хоть и выразился, что, мол, на такие вопросы «только прокурору отвечать», но тоже что-то накарябал. Возмутился второй механик: «Вопросы провокационные. Мы все советские люди! Зачем же так? Демагогия застойных лет!»

Ишь ты праведник!

Любопытная фигура – второй этот механик. Любопытство ведет его заглянуть в каждую дыру. Читает книжки, потом выдает прочитанное за собственные мысли. Еще штришки, характеризующие человека. Всегда у него двери каюты закрыты, когда и дома, не на вахте. А у комсостава неписанное правило, когда дома, двери открыты, заходи, не стесняйся. Говорят – матросы! – жмот. В увольнении не разменяет крупную купюру на мелкую покупку, а будет клянчить по «копейке» у тех, с кем идет в город.

Все примечают на судне! Недаром говорят, что «пароход стеклянный», не укроешься от любопытных глаз.

...И долго и монотонно идем, час за часом. Жарко уже, пустынно. С берега ни откуда никаких вестей. Будто всеми забыт, всеми заброшен. Чтоб понять это береговым людям, как в море ждешь радиограммы от близких, надо хоть один раз сходить в дальний рейс.

Скудна все-таки на события дальняя океанская дорога. Вот сняли стенгазету, поправили, повесили обратно. И то событие. Пусть успокоится начальник, больше он нигде не фигурирует.

Беседую с новыми нашими пассажирами, что плывут из Аргентины домой. Супруги Ефим Романович и Людмила Ивановна. Гостили четыре месяца у родни. Живут в Киеве. Впечатлений масса. Хорошее, плохое. Хорошее: страна в изобилии полна продуктами – особенно дешевым мясом, овощами, фруктами, промышленными товарами. Тут нет проблем, были б деньги! Но попали, говорят, неудачно. За четыре месяца пять раз менялись цены. Все дорого. Инфляция.

Взахлеб говорят об улице Флорида. Там бывал и я. Днем. Они были после полуночи. Что творится? Оглушает музыка, барабаны. Десятки самодельных оркестров. Наркоманы. Женщина нищенского вида с двумя малыми детьми сидит на асфальте с плакатиком: «Не имею жилья, нет средств к существованию». Ночные бары, рестораны, проституция. Говорю: «А у нас этой проституции тоже хватает». Да, отвечают, на ночном Крещатике у нас – тоже.

Разговор в курилке.

На днях должны провести шлюпочные учения! – говорит боцман Борисов.

– При такой-то волне? – Леня Разводов.

– А ты хоть спускал когда шлюпку в волны? Не приходилось? Бог миловал? А у меня было дело. Самолет американский пал в океан. Спортивный. У них, у летчиков, подкачка бензина отказала. Летели на ручной подкачке. Облетели наш пароход и сели на воду впереди судна. Самолет, конечно, тут же утонул. У них плотик, но на плотик не забираются, а держатся за колесо машины. Мы подошли на шлюпке их брать, старпом говорит: может, и плотик забрать? Американцы махнули на него рукой, а от колеса не отпускаются. Что у них там было? Наверно, наркотики. В Штаты летели. Я колесо под шлюпку на ботдеке бросил. Гляжу, ходят, косяка на него давят, проверяют, на месте ли. Наркотики, пожалуй, и были. Летчиков мы потом на Тринидате высадили. На острове, где Робинзон жил. Денежную премию потом нам дали и подарки.

Ох уж эти морские истории! Не переслушать.

А сегодня «юбилей»: 50 суток как вышли из Ленинграда. Экватор вот-вот. А пассажиры аргентинцы-украинцы жалуются на холод в каюте. Позатыкали все отверстия, кондишен укутали четырьями одеялами. Жалуются доктору: «Что за условия для пассажиров?» А что может доктор? Посочувствовать. Таблеток дать? Смешно.

А ко мне в свободную минуту все подступается с разговором Криков. Чувствую, что-то его беспокоит, гнетет.

– Я вот о вашей стенгазете все думаю. Есть вещи на судне, о которых не принято говорить. Например, о женах. Еще о таможенных строгостях. Вот у вас в материале есть реплика: «А в Калининграде таможня совсем озверела?» Нельзя так! Раз есть фраза, за ней мысль о наличии контрабанды на борту. А ее – нет. Но прочтет таможенник и уцепится. У них такая работа, а работа создает характер. Может быть, и человек туда приходит мягкий, а начальство требует от него быть жестким. Он им и становится. Вот, помню, было: выпустили мы стенгазету, где поместили фотографию моториста – несет кучу ветоши. Подпись: злостный отоварщик! Таможенник и начал трясти моториста: а-а, ну-ка покажи свои кладовки!

Потом моторист проклял нас за эту шутку. Вот, а вы говорите – та-мож-ня!

– Ну, Виктор Иванович! На все у вас готовый ответ есть.

Смеется. Знает себе цену:

– Пожалуй. Как-то моторист один купил в Гамбурге три блестящих платка – с люрексом. А полагалось один. Два других засунул в рукав фуфайки. На свои деньги купил, не химичил. Но не положено, значит, не положено. Порядочные есть таможенники, но попадаются редко. Был один старичок. Видит, что ты купил пару джинсов, а надо одни. И говорит: «Ну, значит, в следующем рейсе больше одних не купишь!» Конечно, отвечаешь. На одном пароходе обнаружили вскрытые ящики с грузом. Вино везли, в красивых таких бутылках.