Чтение онлайн

– Мы с тобой договорились? – Дмитрий нежно обнимал сына, успокаивая. Дождавшись, когда он утихнет, поцеловал его в теплую макушку. – А теперь беги в школу. Занятия еще никто не отменял. Деньги на завтрак я тебе дал, яблоко в рюкзаке… Давай, сынок. И ни о чем не думай. Живи спокойно. После школы – сразу сюда, ключи у тебя есть. Что ты хотел бы на ужин?

– Все равно. Только чтобы с тобой и Машкой. И без мамы.

Дмитрий протянул ему руку ладонью кверху, и мальчик хлопнул по ней своей маленькой ладошкой. Так был скреплен новый, более крепкий союз отца с сыном, и от нахлынувших чувств Дмитрий сам прослезился.

Не успел Гриша уйти, как раздался звонок в дверь. Дмитрий подумал даже, что это Гриша вернулся. Открыл и увидел на пороге улыбающуюся красавицу Лизу Травину и незнакомого мужчину в длинном плаще и черном берете. Его шея была плотно обмотана черным вязаным шарфом. Это был классический наряд свободного художника.

– Дмитрий, вы уж извините, что мы без приглашения, – защебетала неестественно веселая Лиза, и в ее бегающем взгляде он уловил нерешительность и сомнение. – Просто прогуливались с Константином Григорьевичем, думаю, вы когда-то пересекались, он тоже художник… Прогуливались здесь, неподалеку, в парке, я рассказала ему о вас, и вот мы решили вместе с ним посмотреть ваши таинственные, наделавшие много шума в городе картины.

– Да-да, конечно, проходите. Я рад, что вы пришли.

– Хлуднев, – гость протянул Дмитрию руку. У него было бледное и недовольное жизнью лицо скептика. Ясно было, что Лиза привела этого художника, чтобы тот своим профессиональным взглядом оценил его работы. Что ж, пусть! Ему нечего стесняться. Или тем более бояться. Может, его картины и не стоят таких бешеных денег, как он пытался внушить Лизе, все равно ему не было стыдно за свои работы. И он действительно не лгал, когда говорил, что практически картины его куплены.

– Еще раз – очень приятно. Проходите… Лиза, позвольте, я помогу вам раздеться. Давайте сначала согрею вас чаем, у меня есть прекрасный китайский зеленый чай… А потом я покажу вам свою мастерскую. Хотя эту комнату вряд ли можно так назвать. Она маленькая и более чем скромная.

Пили чай, говорили обо всем и ни о чем, затронули несколько не связанных между собой тем – новая конституция Египта, израильско-палестинский вопрос, предстоящие снегопады, выставка детского рисунка в Центральной детской художественной школе, ставшая неожиданно известной картина художника Яхнина «Бездомная курица», которая явилась своеобразной аллегорией образа петербургского искусства. О «Бездомной курице» рассказал, конечно же, тоном всезнайки Хлуднев. Дмитрий, ничего не слышавший об этой картине, сказал, что непременно найдет информацию о ней в Интернете. Потом, вероятно, для того, чтобы уколоть адвокатское братство, а вместе с ним и Лизу, сказал, продолжая тему Интернета, что как-то раз его приятель обратился к одному известному адвокату, чтобы задать ему вопрос, связанный с получением европейского гражданства, на что адвокат ответил, что всю интересующую его информацию он может получить в Интернете…

Дмитрий видел, что Лиза нервничает. Возможно, она уже и пожалела сто раз, что решилась на такой неприглядный поступок – застать своего клиента врасплох, чтобы выяснить, так ли уж хороши его работы, чтобы за них платили большие деньги, но дело было сделано, и теперь ему, Дмитрию, не оставалось ничего другого, как удовлетворить ее любопытство. Что ж, пусть…

– Я снова поставлю чайник, чтобы угостить вас уже другим, не менее прекрасным чаем, – сказал, улыбаясь, Дмитрий своим гостям, – а сейчас приглашаю вас посмотреть мои работы.

Он встал и, сделав знак, чтобы гости следовали за ним, направился к двери, ведущей в комнату, где он проводил практически все свое время.

– Пожалуйста… – Он первым вошел в мастерскую и включил свет. И первый звук, который он услышал, было «ах!» Лизы. Она стояла напротив стены, увешанной небольшими натюрмортами, и в изумлении качала головой.

– Боже, Дима… – вырвалось у нее, и Дмитрий почувствовал некоторую даже неловкость за Лизу, за женщину, которая какое-то время была к нему благосклонна, как к человеку, и внутри себя или общаясь со своими коллегами, называла его просто Димой, а потом, усомнившись в его словах и способностях и напридумав себе бог знает что, забыла об этой своей привычке и даже стала испытывать к нему неприязненные чувства.

Вероятно, она тоже, назвав его по имени, словно очнулась и поправила себя:

– Дмитрий… Боже… Я, конечно, не художник… Но ваши натюрморты… Вот эти пионы, а хризантемы! И все это – акварель?

– Ну да… – пожал плечами Дмитрий, испытывая гордость за то, что он не разочаровал Лизу.

– Вода и краски! Потрясающе… Признаться, я и не ожидала…

Хлуднев, казалось, тоже испытывал гамму чувств. Он стоял в углу мастерской, откуда ему были видны все развешанные на стенах и расставленные на всем свободном пространстве работы (как законченные, так и находящиеся в процессе создания), и молча потирал большим пальцем правой руки подбородок, изредка нервно покачивая головой.

– Я видел работы в подобном стиле у Елены Базановой, – наконец изрек он. – Это очень сложная и вместе с тем простая техника. Вы у кого учились?

– Ни у кого, – ответил Дмитрий, испытывая неловкость от того, что он признался в собственном дилетантизме.

Больше всего он не хотел, чтобы в его доме прозвучало обидное для него слово «самоучка». Он не любил это слово, и оно прозвучало. Вонзилось ему в мозг, как острое шило. Это произнес Хлуднев. Просто так, чтобы причинить ему немного боли, чтобы (вряд ли он это осознал) признаться в собственной зависти.

Лиза, не обратившая внимания на эту развернувшуюся флагами двух художественных личностей войну, вдруг подошла совсем близко к Дмитрию и взмолилась, ухватив его в каком-то одухотворенном порыве за обе руки:

– Дмитрий, прошу вас, не продавайте никому вот эти пионы, эти розы… И маки, конечно же! Они как живые! Умираю – хочу! Понимаю, что наверняка опоздала, что у вас уже есть на них покупатели, но прошу вас – откажите им, скажите, что, я не знаю, у вас их украли… Или придумайте еще что-нибудь. Я заплачу любые деньги!

Тут она вдруг вспомнила о существовании Хлуднева, и лицо ее запылало. Ей стало стыдно за поведение, которое она позволила себе в присутствии совершенно чужого для нее и случайного человека. Она тотчас решила взять себя в руки, повернулась к Хлудневу и сказала:

– Не правда ли, прекрасные акварели? Что скажете, Константин Григорьевич?

Глафира вышла на улицу, и морозный ветер остудил ее пылающие щеки. В квартире Антона Белова, куда он пригласил ее вместо того, чтобы встретиться в кафе, было жарко и пахло подгоревшим молоком.

– Вы извините, что я не смог встретиться с вами в нейтральном месте, но жене позвонили из поликлиники, там пришли анализы дочки… Словом, мне пришлось остаться дома. Но ничего, я думаю, мы можем и тут поговорить…

Это был высокий, приятной наружности мужчина лет сорока пяти, с каштановыми волнистыми волосами. Он встретил Глафиру в спортивных черных штанах и чистой клетчатой рубашке. Совершенно домашний, мягкий человек – таким он предстал перед Глашей и сразу понравился ей.

Квартиру наполняли детские голоса, детей было трое – две маленькие девочки, белокурые растрепанные куколки в голубеньких пижамках, увлеченные игрой в большие разноцветные кубики, разбросанные по ковру в детской комнате, и мальчик, тоже с платинового оттенка волосами, сосредоточенно возивший по полу маленькую пожарную машину.