Пожирательница гениев
Шрифт:
«Дейли Мейл» получила множество писем, в которых спрашивают, как же случилось, что в Америке открыта подписка в вашу (Стравинского) пользу в то время, как ваши балеты делают такие большие сборы в «Альгамбре» [226] . Критик вышеупомянутой газеты (на банкете перед премьерой де Фальи в Лондоне [227] ) подошел к Дягилеву и спросил его об этом. На что Дяг ему ответил: «Американцы ограбили Стравинского». Как красиво!..»
После этого письма отношения между ними стали невыносимы. Что до меня, на которую обрушивались сетования одного и гнев другого, то я дошла до исступления, предельно от них устав. Вскоре Стравинский заявил, что его «религиозные убеждения» не позволяют ему больше заниматься «таким низким делом, как балет», и он взялся за перо, чтобы собственноручно написать несчастному Сержу, что балет «навлек на него анафему». Со своей стороны Дягилев, сбитый с толку жестокой энцикликой своего излюбленного композитора, писал: «Я узнал, что Стравинский, мой первый сын [228] , посвятил себя двойному служению: Богу и деньгам…»
226
В театре «Альгамбра», где в 1919 г. в Лондоне давал спектакли «Русский балет».
227
Фалья Мануэль де (1876–1946), испанский композитор и пианист. В июле 1919 г. в «Альгамбре» состоялась премьера его балета «Треуголка».
228
По свидетельству С. Лифаря, вторым сыном Дягилев считал русского композитора Сергея Сергеевича Прокофьева (1891–1953), балеты которого «Шут» (1921), «Стальной скок» (1927) и «Блудный сын» (1929) были поставлены в его антрепризе. А третьим сыном Дягилев называл Владимира Дукельского (псевдоним Вернон Дьюк, 1903–1969), американского композитора русского происхождения. В «Русском балете» в 1925 г. Л. Мясин поставил его «Зефира и Флору».
Представления «Свадебки» [229] дали Стравинскому основания для таких денежных придирок и дрязг, что письмо его показалось мне актом судебного исполнителя, — так в нем развернулся его характер судебного крючкотвора:
«…Так как я не смогу приехать в Париж, опишу Вам с документами в руках историю моей новой распри с Дягилевым, чтобы Вы могли припереть его к стене…»
Далее следовали бесконечные доказательства, от которых я избавлю читателя…
С этого момента он «окопался» за импресарио по имени Клинг.
229
«Свадебка» — хореографические картины с пением. Музыка, сценарий и текст И. Стравинского. Поставлен в «Русском балете» в 1923 г. Хореограф Б. Нижинская, художник Н. Гончарова.
Клинг служил ему щитом и мечом против Дягилева, «Я заключил контракт с Клингом, Клинг хочет… Клинг требует… Клинг мне запретил… Клинг, Клинг!» Страсть к деньгам становилась всепожирающей. Позднее Дягилев, покинутый Стравинским, который открыл более прибыльные перспективы у Иды Рубинштейн [230] , писал юному Лифарю [231] :
«Я вернулся из театра со страшной головной болью от ужаса всего, что видел и слышал, а главное, от Стравинского… Кто возьмется взорвать эту банду людей, которые возомнили себя артистами, потому что сумели собрать миллионы, чтобы купить композиторов?..» [232]
230
Рубинштейн Ида Львовна (1885–1960) — русская танцовщица и актриса. В 1909–1911 гг. и в 1920 г. участвовала в Русских сезонах. В 1928 г. организовала балетный сезон в парижской Опера при участии Бенуа, Б. Нижинской, Равеля, Онеггера. Стравинский написал для нее балет «Поцелуй феи» (1928).
231
Лифарь Серж (1905–1987) — французский танцовщик, хореограф и педагог, родившийся в Киеве, в 1923–1929 гг. солист труппы Дягилева.
232
Дягилев посмотрел все три программы, показанные Рубинштейн. Он писал Лифарю: «Затем дали балет Игоря (Стравинского «Поцелуй феи». — Н.Т.). Что это такое, определить трудно — неудачно выбранный Чайковский (балет Стравинского написан на темы музыки Чайковского. — Н.Т.), нудный и плаксивый, якобы мастерски сделанный Игорем (говорю «якобы», потому что нахожу звучность серой, а всю фактуру совершенно мертвой). Pas de deux сделано хорошо на чудную тему Чайковского — романс «Нет, только тот, кто знал свиданья жажду». Это единственное вместе с кодой жанра Аполлона («Аполлон Мусагет» — балет Стравинского, поставленный у Дягилева Дж. Баланчиным в 1928 г. — Н.Т.) светлое пятно».
Как грустно, листая письма этого величайшего из живущих сегодня композиторов, постоянно испытывать впечатление, что держишь в руках документы финансового инспектора! Знает бог, нужда художника никогда не оставляла меня равнодушной (и я благословляю небо, что всегда могла, как только узнавала о ней, прийти на помощь), но между нуждой и алчностью лежит целый мир — мир, в котором хочется, чтобы жили художники.
От того, кто своей «Священной» сумел сразу завоевать мое страстное восхищение, я не получаю больше бесконечных прошений. Его «Пьесы для квартета», сочиненные для меня [233] , мне не понравились.
233
Мизиа имеет в виду «Три пьесы для струнного квартета». Она писала Стравинскому: «Вторую пьесу я ненавижу, слышите, яростно ненавижу, да! да!»
«…Не понимаю, — писал он мне, — Вашей ярости по отношению к этому квартету. Поистине, моя дорогая, прежде чем напасть на этот бедный квартет, сочиненный для Вас, — пикантно, не правда ли? — (чтобы быть сыгранным в Вашей китайской комнате — Вы помните?), Вы должны были понять, что мои произведения очень сложны и их исполнение нуждается в моем контроле, который отсутствовал на этот раз. Представляю, что они Вам сыграли!»
Однако позднее, когда я услышала их в том исполнении, в каком он хотел, они по-прежнему не понравились мне.
Глубокая дружба, связывавшая меня с Дягилевым, не могла в конце концов смириться с упреками, сарказмами и оскорблениями, какими Стравинский его осыпал. Америка доделала остальное, разделив нас океаном. Но я прекрасно знаю, что настоящий океан, разлучивший нас, — это тот, что лежит между сегодняшним Стравинским и Стравинским времен «Весны священной».
Глава тринадцатая
Смерть Эдвардса — Начало войны — Экспедиции на фронт — Трагедия и гибель Ролана Гарроса — Кокто о «Параде» — Встреча с Мата Хари
Летом 1914-го я узнала, что Эдвардс был при смерти. Один друг приехал за мной, чтобы отвезти на улицу Анжу, где он жил два или три последних года в квартире, которую я раньше никогда не видела. Он умер за десять минут до того [234] , как мы приехали. Я на коленях у изголовья его кровати произнесла последнюю молитву. Лицо Альфреда вновь обрело спокойствие, которое он совершенно утратил в последние плачевные годы жизни. Я ушла почти счастливая, чувствуя, что и он, и я словно освободились. Даже трагическая смерть Лантельм [235] не смогла усмирить своего рода буйства, которым он, старея, был поражен. С каждым днем он опускался все больше, отдавая отчет в своей деградации, но не в силах прекратить безрадостное распутство в окружении женщин, алчущих его денег. В нем рос маниакальный страх одиночества и физического упадка. Не было случая, чтобы, встретив меня, он не умолял снова стать его женой. Я бы не сделала этого ни за что на свете, я была слишком привязана к нему, чтобы выйти замуж за другого, пока он был жив.
234
Эдвардс умер 10 марта 1914 г. от гриппа, завещав свое состояние, в том числе «Театр Режан» и «Казино де Пари», своей последней любовнице, красавице Колонна Романо, которую много раз писал Ренуар.
235
Летом 1911 г. во время круиза на «Эмэ» Лантельм утонула в Рейне. Гибель ее вызвала много толков. Не только газеты, но и срочно опубликованные книги выдвигали разные версии ее смерти, от самоубийства до убийства. «Ла Депеш Парламантер» утверждала, прозрачно намекая на Эдвардса, что убийцей был человек атлетического сложения, хотевший получить свободу. Эдвардс подал в суд, процесс длился месяцы и кончился тем, что газета была приговорена к символическому штрафу в один франк. Но самые абсурдные слухи не переставали ходить по Парижу, вплоть до того, что обвиняли Мизию (которой, разумеется, не было на яхте), якобы толкнувшую соперницу за борт. Спустя почти двадцать лет после трагедии, в 1930 г. в газете «Аксион Франсэз» появилась статья «Безнаказанное убийство Лантельм» сына Альфонса Доде, Леона, где он без всяких околичностей утверждал, что это Эдвардс убил Лантельм. Доде мог не опасаться процесса, так как Эдвардса давно уже не было на свете.
Лантельм похоронили в фамильном склепе Эдвардсов на парижском кладбище Пер-Лашез. К несчастью, в газетах писали, что вместе с ней погребли ее драгоценности. Воры вскрыли могилу, но, застигнутые на месте преступления полицейским, бежали, бросив добычу. Аукцион в галерее Друо, где в течение двух дней продавались вещи Лантельм, начиная от мебели в стиле Людовика XVI, ковров, картин, книг и кончая бельем актрисы, привлек «весь Париж» и принес 750 000 франков.
Эдвардс считал, что его жизнь кончена. Он продал яхту, особняк, поселился на первом этаже в доме на улице Анжу, но продолжал показываться в обществе молодых женщин, став предметом насмешек и пересудов. Когда его увидели со знаменитой красавицей, оперной певицей Линой Кавальери, Форен ядовито заметил: «Надеюсь, что эта умеет плавать».
Теперь, увидев его лицо вновь спокойным, я почувствовала, что он освободился от всех своих навязчивых идей. Теперь я могла, не испытывая угрызений совести, выйти замуж за человека, которого любила [236] .
Мне казалось, что я вдыхаю другой, более чистый воздух. Призрак большого красного автомобиля, призрак, который так долго преследовал меня, теперь отошел в область детских кошмаров. Альфред перестал страдать, а я стала женщиной свободной и чистой, выбравшей свой путь рядом с человеком, которого любила и который целиком заполнил мое существование. Оглядываясь назад, с трудом представляла, что когда-то была женой кого-то другого — не Серта. С того самого дня, когда в четырнадцать лет поняла, что свобода — это жизнь вдвоем, я ждала его.
236
Мизиа и Серт обвенчались в 1920 г. в Париже в церкви Сен-Рош после двенадцати лет совместной жизни и через шесть лет после смерти Эдвардса.
Когда мы расстались, Эдвардс решил выплачивать мне ежемесячно проценты с довольно значительной ренты. Много раз он настаивал, чтобы я пошла к нотариусу подписать документы, которые он составил на случай своей смерти, но из-за отвращения к нотариусам и деловым бумагам я все откладывала этот поход и в результате, когда он умер, внезапно оказалась ни с чем.
На другое утро, проснувшись в своей квартире на набережной Вольтера, которую только что закончила отделывать, я сказала Эме — моей горничной и многолетней наперснице: «Вот я и разорена, с кучей неоплаченных счетов за эту квартиру в придачу…» Не успела договорить, как позвонил мой старый друг Фламан:
— Ты обожаешь менять квартиры, Мизиа, не хочешь ли проделать великолепную операцию? Одни американцы умоляют меня уговорить тебя уступить им твою квартиру. Они предлагают очень большие деньги…
— Что за глупости! — ответила я с колотящимся сердцем, стараясь говорить как можно равнодушнее. — У меня нет никакого желания покинуть это прекрасное место. Только что закончили отделку, и мне здесь очень нравится… Каким ты можешь быть упрямым… Хорошо, хорошо!.. Раз ты так настаиваешь, пусть они зайдут… Но из этого ничего не получится.
Положив трубку, я расхохоталась.
— Все прекрасно, — сказала я моей бедной Эме. — Не расстраивайся, мы очень богаты!
Дягилев был в это время в Париже. Я уже некоторое время упрекала его за то, что он так и не заинтересовался Эриком Сати. В конце концов он уступил моим настояниям, и я пригласила их обоих к себе, чтобы Серж послушал музыку мэтра из Аркёйя. Сидя за пианино, худой, маленький Сати, в пенсне, сползающем на нос, только что успел сыграть свои «Пьесы в форме груш», как в комнату влетел ураганом наш общий друг с взлохмаченной бородой. Одним духом он рассказал об убийстве в Сараево [237] и почему война неизбежна. Прислонившись к камину, с блестящими от возбуждения глазами, я слушала его и, хорошо помню, думала: «Какое счастье! Бог мой! Сделай так, чтобы началась война!..»
237
28 июня 1914 г. в Сараево были убиты наследник австро-венгерского престола Франц-Фердинанд и его жена.