Пожизненный срок
Шрифт:
Он указал на сверток, лежавший рядом с палкой, на самом краю сухой земли.
Нина сделала несколько шагов к маленькому свертку и наклонилась, чтобы лучше его рассмотреть.
«Материя, грязная, но не рваная».
Она пошарила рукой по земле, нашла палку и осторожно ткнула в сверток, чтобы понять, насколько он прочен.
«Сверток не разваливается, значит, в воде он пролежал не очень долго. Но что это?»
Она не хотела прикасаться к свертку, хотя он едва ли представлял собой ценное вещественное доказательство. Она взяла другую палку и потыкала ткань, чтобы посмотреть, какой формы сверток.
Сверток распался на две части. Нина растянула меньший из них.
Это оказалась маленькая рубашка.
Детская рубашка.
Нина наклонилась к ней и поскребла краешек ногтем.
Нет, это не рубашка, слишком плотная ткань…
— Это фланель, — подсказал Хольгер.
«Это пижама!»
Нина расправила другой кусок ткани.
Маленькие штанишки.
Фланелевые пижамные штанишки.
Нина натянула рукав рубашки на запястье и, не заботясь об уликах, стерла грязь с ткани, чтобы рассмотреть ее цвет и рисунок.
Светлая фланель с синими и зелеными шариками.
— Синие и зеленые? — спросил Хольгер.
Нина кивнула.
— Ты их узнаешь? — спросил он.
— Нет, — честно призналась Нина.
— Но что скажешь вот об этом? — сказал Хольгер, указывая на корень, лежавший на земле рядом с палкой.
Нина разогнулась и подошла к корню.
Он был длиной около двадцати сантиметров, грязный и скрученный, со странными выростами. Нина потыкала его палочкой и с удивлением обнаружила, что он мягкий.
— Мы тоже сначала подумали, что это кусок дерева, — подал голос Кай.
Нина отложила палку, взяла предмет двумя руками и очистила его конец от грязи.
На нее глянул голубой глаз.
Нина вытерла другую сторону и обнаружила второй такой же глаз.
Потом из-под грязи показались ушки и нос.
— Это его? — спросил Хольгер.
Нина кивнула.
— Да, это его медвежонок, — сказала она.
— Ты уверена? — спросил Хольгер.
Нина перевернула медвежонка и принялась рассматривать одну из его лап. На ней виднелась темно-синяя заплатка, почерневшая от влаги.
— Да, эту заплатку пришивала я.
— На прошлое Рождество Виола купила Александру фланелевую пижаму, — сказал Хольгер. — Я не знаю, это она или нет. Но насчет медвежонка ты уверена?
Нина судорожно сглотнула, чувствуя, что по щекам ее текут струи воды.
«Это дождь, это всего лишь дождь».
— Да, — сказала она, — это медвежонок Александра. Он никогда не расставался со своим Бамсе.
Четверо мужчин, опустив головы, хмуро смотрели себе под ноги.
Понедельник, 7 ИЮНЯ
Офис располагался на тринадцатом этаже. Из окна открывался вид на Скантулльский мост и на ту часть Стокгольма, которая раньше была промышленной зоной Хаммарбю. Мебель в приемной была серой, стены — белыми, паркетные полы — полированными. В коридоре стояли неудобные стулья, обитые черной кожей.
Аннике было жарко и неудобно в вязаной кофте. Джинсы запачкались, пока она шла по лужайке Берит. Она подогнула ноги под стул и взглянула на часы.
С минуты на минуту должен был прийти Томас.
Юрист-консультант по возмещению ущерба разговаривал по телефону за закрытой дверью кабинета. Анника хорошо слышала его радостный смех.
«Для него это просто один из обычных рабочих дней, а для меня — геенна огненная».
Сегодня она опять плохо спала. Визит в приют жег ее стыдом. Она отчаянно надеялась, что дети не расскажут Томасу о том, что она возила их туда.
Дверь кабинета открылась.
— Госпожа Самуэльссон? Входите.
Страховой консультант протянул ей руку, улыбаясь фальшивой, словно приклеенной к лицу улыбкой.
— Бенгтзон, — сказала Анника, вставая и пожимая его руку. — Самуэльссон — это фамилия мужа.
За их спинами зашелестели двери лифта, и из него вышел Томас. Анника обернулась, и у нее екнуло в груди. «Боже, как же хорошо он выглядит!»
В большой руке он держал портфель, волосы спадали на высокий лоб, и он был в новом костюме, купленном, видимо, в эти выходные.
— Прошу извинить за опоздание, — немного запыхавшись, произнес Томас и пожал руку юристу.
Он бросил быстрый взгляд на Аннику, но она торопливо отвернулась.
— Моя фамилия Закриссон, — сказал консультант, и его улыбка стала, пожалуй, чуть более искренней. — Заходите, заходите оба…
Анника подняла с пола сумку и вошла в кабинет, отметив, что вся внешняя стена была стеклянной. Сверху в панели упирались облака, а далеко внизу была вода озера. Она спиной чувствовала присутствие Томаса, его стройного жилистого тела, затянутого в новый костюм и отутюженную сорочку. От него теперь пахло по-другому, пахло ею — Софией Гренборг. Анника почувствовала острое желание разбежаться, разбить стекло и полететь — полететь над каналом Хаммарбю и взмыть в небо.
— Конечно, вы попали в совершенно новую ситуацию, — сказал Закриссон, стараясь изобразить примирительную улыбку. — Это настоящее потрясение — видеть, как горит твой дом, как горит память и…
Анника вперила взор в пустоту над головой Закриссона, слыша, как он продолжает свою речь, с которой изо дня в день обращался к тысячам людей, говоря о том, как им сочувствует компания, о том, что она готова оказать им практически неограниченную помощь. Она ощущала и присутствие сидевшего рядом Томаса. Анника только сейчас вдруг окончательно поняла, что не сможет жить с ним ни на Винтервиксвеген, ни в другой части города.
— Это обязательно — восстанавливать дом? — резко спросила она.
Консультант потерял нить, и улыбка исчезла с его лица.
— Мм, нет, — сказал он. — Ваша страховка покрывает восстановление и отделку дома и возмещение за потерю обстановки, но если вы решите не восстанавливать дом в его прежнем виде, то существуют и другие возможности…
— Подождите минутку, — сказал Томас, наклонившись вперед. — Давайте начнем с начала. Как обычно поступают в таких случаях?
Он раздраженно посмотрел на Аннику.