Позволяю любить
Шрифт:
Последние слова доносились до Антона из другого мира. Было ощущение, что он находится в зоне недоступности, куда с трудом пробивается звук и свет. Окружающее пространство рассыпалось на черно-белые немые пазлы, виднелись лишь очертания серых фигур, постепенно сливающихся с таким же серым фоном. Все вокруг размывалось и растворялось в небытии.
Он потерял сознание.
Антон очнулся тогда, когда пошел снег.
Мокрые крупные хлопья падали ему на лицо, таяли и растекались, попадая в глаза и за шиворот. Антон с трудом поднялся. Он не мог с точностью определить, в каком месте болит. Боль везде.
Он поднялся и медленным шагом отправился к Ане. А ведь он не был у нее с того самого дня, когда она обвинила его в убийстве собачки. Но теперь это не важно.
Аня не ахнула, не запричитала. Только веки дрогнули. Она подхватила его, завела в комнату и стала действовать. Раздела, отмыла, уложила на диван.
— Здесь больно? — спрашивала она, надавливая осторожно ему на живот.
— Нет. Не надо, все в порядке, — слабо сопротивлялся он.
— Ага, ну конечно, — говорила она с недоверием в голосе, и в глазах ее скакало неподдельное беспокойство.
«Глупый мальчик, — думала Аня, беря его руку, проверяя пульс на запястье. — Ты просто не понимаешь, чем все это может обернуться».
— Геройствовать не надо было, — неожиданно рассердилась она. Антон понял, что сердится Аня вовсе не на него. — Кто это был? Куда ты полез?
— Хотел доказать тебе свою непричастность…
— Доказал? — спросила она, прикладывая лед к его синякам.
Антон помолчал, сел, приблизив свое лицо к ее лицу. Глаза в глаза.
— Да. Он сознался, — полушепотом ответил Антон.
— Кто он? — встрепенулась она.
Аня заметила, как дернулся у него кадык. Антон сжал зубы, не спешил отвечать. И взгляд его стал непривычным, колючим, незнакомым.
— Мне обязательно называть его имя? Ты хочешь его услышать?
Аня опустила голову, спрятала глаза.
— Нет, я поняла, — пробормотала она. — Прости меня, пожалуйста.
Она обняла его. Антон дотянулся губами до ее виска. Заметил, что она плачет, прижал сильнее. Глаза, как два соленых озера, переполненные до краев. Антон ловил губами хрустальные слезы на ее щеках, она уворачивалась, подставляя ему свои губы.
«Мой юный мальчик. Твои поцелуи медовые, сладкие, тягучие, — думала она, не решаясь произнести эти слова вслух. — Ты — мое лекарство. Я пью твои поцелуи, всасываю, вдыхаю, впитываю в кожу. Они утоляют мою жажду любви. Давно неутоленное желание быть любимой».
Она сжимала его пальцы до боли, до хруста. Он терпел. Он читал мысли у нее в глубине дрожащих зрачков и в ответ шептал:
— Люблю, люблю, люблю…
«Вместо того чтобы покончить с собой, со своей постылой и пустой жизнью, я цепляюсь за него. Хотя и понимаю, что бесполезно. Мой путь тупиковый, он никуда не ведет», — снова думала она и снова молчала.
— Пусть будет, что будет, — отвечал он ее мыслям. — Столько, сколько будет.
«Все, что теперь связывает меня с этой жизнью, — этот мальчик. Я вычеркнула из своей жизни все, что было в прошлом, перевернула страницу и начала жизнь сначала, с чистого листа, несмотря на то что на предыдущей страничке еще оставалось место. И черт с ним! Мне не жалко. Я щедрая…»
Антон внимательно вглядывался в ее лицо, пытаясь уловить ее настроение, настороженно отслеживал отражающиеся в ее глазах эмоции. Она их сдерживала, скрывала, прятала ото всех. Неприлично это — бурно выражать свои чувства.
Тупиковый путь. Он начался с аварии. С потери ребенка. Аня потеряла смысл и цель жизни. Врач сказал, что у нее никогда больше не будет детей. Он честно поставил ее в известность. Но зачем тогда жить, если утрачена главная женская функция? Инстинкт выживания — по сути лишь стремление продлить себя в последующих поколениях. А если нет такой возможности?
Когда Сергей зашел к ней после аварии в палату, Аня, из последних сил преодолевая накатившую слабость (то ли от травм, то ли от горя), прохрипела: «Я не хочу больше жить». Он впервые в жизни испугался. Хотя, конечно, не подал виду.
Аня узнала его слабое место в тот момент, когда он принес ее, истекающую от кровотечения, в больницу. Ворвался туда с диким призывом о спасении. Ее душа кричала: «Спасите моего ребенка, оставьте его мне!» — но тело уже находилось в полубессознательном состоянии и не могло ни кричать, ни шептать. А Сергей, думая, что она уже не слышит, кричал, словно обезумел: «Спасите ее! К черту ребенка!» Он, никогда ничего не боявшийся, боялся одного — потерять Аню. Она это поняла и запомнила.
«Я не хочу больше жить!»
Эти слова вызвали у него смятение. Он действительно поверил, что она сможет сделать что-нибудь с собой, — слишком хорошо ее знал. Но сохранял привычное непробиваемо-равнодушное спокойствие. «На следующий день во всех газетах напишут о самоубийстве глупой девчонки из-за несчастной любви…» — говорил он цинично, без эмоций. Констатация факта, ничего более. А у Ани появилась злость, придавшая ей сил жить дальше. Появилась цель — отомстить самым изощренным способом: стать ему живым укором. И с ним произошло то, чего он так боялся, — потеря Ани.
Но, наказывая его, она и себя терзала немыслимыми муками. Амбивалентность чувств. Этим трудно выговариваемым словом психологи называют два противоположных и взаимоисключающих желания, чувства, которые буквально разрывают человека изнутри, обрекая его на бесконечные терзания и метания. Это как колебание маятника. Либо одно, либо другое.
Но Аня была уже не в состоянии сделать выбор. Она попала в собственную ловушку между любовью и ненавистью, как в капкан. Из этого тупика нет выхода. Когда Сергей был рядом, она его ненавидела, когда его не было — любила.
«Я больше его не люблю!» — решительно произносила Аня, глядя на свое отражение в зеркале, пытаясь убедить в этом саму себя. Главное — забыть и не вспоминать. Не встречаться с людьми, которые знали их вместе, которые общались с ними в те времена, когда Сергей и она были любящей парой.
Прежде всего надо начать с Тамары. Это она подтолкнула Аню к Сергею, рассказывала Анюте, какой он хороший, а у самой глаза лихорадочно блестели и голос был с каким-то особенным придыханием. Аня слишком поздно поняла, что Тамара сама влюблена в Сергея. По-женски наивно, до поросячьего визга, с замиранием дыхания — и все из-за одного только его появления, с зависанием и падением сердца от одного только звука его голоса.