Чтение онлайн

– Вы можете избежать жертв, если скажете, где искать оружие, – заявил главарь.

– Никакие жертвы не помогут вам найти то, чего у нас нет! – воскликнула настоятельница монастыря. – Если вы не знаете, у нас не то что хранить, даже входить в храм с оружием не принято.

Пелагея посмотрела на автомат в руках Ахмада аль-Гизаи.

– Ваша мудрость, игуменья, оставляет нам шанс на политическое решение, – раздался голос аль-Джуляни у нее за спиной.

Матушка Пелагея обернулась к нему, пронзив взглядом:

– Что вам нужно? Вы ведь не за этим сюда пришли.

– Отдайте нам руку пророка Яхья! – неожиданно предложил молодой главарь «Ан-Нусры».

– Лучше умереть, – спокойно и твердо заявила монахиня.

Ее лицо будто окаменело. Аль-Казаки знал это выражение лица у христианских монахинь и с недоумением посмотрел на командира. Аль-Джуляни делано рассмеялся: он давно уже отвык от женских отказов в чем бы то ни было.

– Да будет так! – сказал он стоявшему рядом с ним чеченцу Абу Хамзе, и тот выхватил кавказский кинжал – длинную полуметровую каму.

– Нет! – крикнул в дверях церкви подоспевший иорданец Абу Мус‘аб аз-Заркави. Он руководил созданной им организацией «Армия Единобожия и Джихада», и все чеченцы в «Аль-Каиде» подчинялись ему. – Сначала для интернета запишем видео с игуменьей о том, как благородно и гуманно ведут себя наши воины Аллаха, а потом возьмем монашек в заложницы, они нам еще пригодятся!

– Хорошая мысль, уважаемый Абу Мус‘аб аз-Заркави, – согласился аль-Джуляни. – Мы ведь не звери христианские. Не едим тело и не пьем кровь пророка своего.

С образованием у Абу Мухаммеда было все в порядке, и он легко извратил слова из Священного Писания.

– Вы можете говорить что угодно. Господь прощает глупцов, но не адово семя, – тихо, но очень твердо заявила настоятельница. – Ты будешь молить о пощаде, но он не услышит.

На скулах аль-Джуляни заходили желваки, он передернул затвор, отправив патрон в патронник, и приставил дуло автомата к голове матушки Пелагеи.

– Не ври, что не боишься смерти.

– Не боюсь, – ответила игуменья.

– Тогда умри…

– Аль-Джуляни! – Резкий окрик заставил бандита опустить автомат и обернуться.

Вслед за аз-Заркави в разоренный храм Иоанна Крестителя вошел рыхлый, давно не бритый рыжий мужчина, явно не уроженец Ближнего Востока. Сколько ему было? Пятьдесят? Шестьдесят? Кто знает. Пристрастие к алкоголю сделало его человеком неопределенного возраста.

Его натовская форма с множеством карманов не имела никаких знаков отличия. Поверх куртки на поясе красовался широкий ремень из отличной кожи с открытой кобурой на правом боку, из которой торчала рифленая рукоять канадского пистолета «Пара Орднанс Р14-45».

– Уведите ее, – буркнул аль-Джуляни двум бойцам своей группировки.

– Ты зачем разорил Маалюлю, аль-Джуляни? – спросил рыжий главаря банды после того, как Пелагею вывели из храма.

– У нас были сведения, что Башар Асад прячет здесь химическое оружие, – пояснил главарь «Ан-Нусры».

– Что?! – возмутился европеец. – Сведения? Мало одних сведений! У Колина Пауэлла тоже были сведения и даже пробирка, которой он тряс в ООН перед вторжением в Ирак. Что еще у тебя было, чтобы занять святой город бойцами, жалованье которым плачу я?

Молодой сириец потупил взгляд.

– Ты дурак, аль-Джуляни! Наши… – мужчина долго подбирал слово, – кураторы не одобрят такую выходку, но об этом, я полагаю, ты и не вспомнил.

Аль-Джуляни потупившись теребил четки, потом перевел взгляд на аль-Казаки.

– Нечего на казаха смотреть, сириец! – прорычал рыжий.

– Это было мое решение, – наконец признался аль-Джуляни. – И за все отвечать только мне!

Он по-прежнему перебирал старинные, искусной работы четки, подарок своего визави. Тот в сильном раздражении резким ударом выбил четки у него из рук и произнес подрагивающим от ярости голосом:

– Ты желаешь управлять Сирией, но поверь моим словам, ты еще не готов! Чтобы добиться благосклонности хозяина, не надо врываться в его дом с оружием. Обещая хозяину освободить дом, не надо этот дом разрушать. Игуменья отдала бы тебе руку пророка Яхья только за обещание не нападать на Маалюлю. И даже взяв Маалюлю, ты мог бы выманить у нее то, что мне надо, просто поклявшись не разорять монастырь.

Аль-Джуляни поднял глаза. Он действительно почувствовал себя дураком. Вот, оказывается, как все просто. Можно было не начинать этот бой, сохранив и боеприпасы, и смертников, которые еще пригодились бы.

– А теперь эти двенадцать монашек возомнили себя двенадцатью апостолами и жаждут мученической смерти! – почти кричал рыжий начальник. – И ты не то что не получишь руку пророка Яхья, но даже крупицы информации о том, где они ее спрятали!

Сириец аль-Джуляни с укоризной посмотрел на аль-Казаки и Абу Хамзу. Те разглядывали стены разрушенного храма, боясь встретиться глазами со своим командиром.

– Я уповаю не на пытки, а на «сыворотку правды», сэр… – нашелся Абу Мухаммед. – И еще: так как я глубоко ценю ваше доверие, то лично буду руководить поисками химического оружия. Я не предстану перед вами, пока не найду свидетельств нарушения Асадом своих обещаний мировому сообществу!

– Тогда ступай и найди его, брат! И да поможет тебе Аллах.

– Аллах акбар! – хором ответили аль-Джуляни, аль-Казаки и Абу Хамза и твердой поступью покинули христианский храм.

– И при чем тут химическое оружие? – тихо сказал себе европеец на не понятном никому языке. – Вот идиоты…

Второго декабря информационная служба радио Ватикана опубликовала заявление папского легата в Сирии монсеньора Марио Зинари. Священнослужитель сообщил о похищении двенадцати православных монахинь сирийского и ливанского гражданства. Цель похищения осталась неизвестной – боевики не выдвигали никаких требований.

– Эти люди готовы молиться на тебя за то, что ты спас монахиню! – восторженно произнесла Светлана, глядя в окно.

У отеля «Маалюля» уже собралась толпа, бурно обсуждавшая утреннее происшествие у гостиницы.

– Не сотвори себе кумира окромя Господа Нашего, сестра! – заунывным церковным голосом произнес Виктор.

– Так! Инок Ермолай! Ты, кажется, совсем распоясался! – обернувшись, нарочито строго прикрикнула на него по уши влюбленная Светлана. – Что за это сделать с тобой, инок Ермолай?