Чтение онлайн

— Можно и одиннадцать, можно… Да я… я… еще и не то могу… — Оборвав себя на полуслове, он быстро зашагал вперед…

— Располагайтесь. Я не при галстуке, извините. Рад видеть у себя молодых людей, даже если они из милиции.

Он усадил гостей на диван, сам сел в кресло, поджал ноги и совсем утонул в нем — маленький седой человечек в ярком халате. Видны были лишь прозрачные уши да поразительно длинные пальцы, искусству которых когда-то рукоплескал мир.

— Меня давно уже посещают только мои ровесники. Между тем трагедия старости не в близости смерти, а в потере связи с молодым поколением. Так, чем могу? Простите, кажется, задавать вопросы — прерогатива вашего ведомства?

— Мы к вам с просьбой, Илья Евгеньевич. — Туйчиев вынул из портфеля портативный магнитофон, осторожно поставил его на угол заваленного нотами столика. — Послушайте, пожалуйста.

— Все? — удивился старый профессор, когда после нескольких музыкальных тактов магнитофон умолк.

— Увы, — вздохнул Соснин. — Повторить.

— Сделайте милость.

Илья Евгеньевич, наклонив голову набок, снова прослушал запись. Потом еще два раза.

— Стоп! Хватит. — Он забарабанил пальцами по креслу. — Итак. Что это по-вашему? Ах, пардон, — спохватился хозяин. — Я опять начинаю задавать вопросы. Профессиональная болезнь педагога. Сегодня ведь я сдаю экзамен. Не так ли?

Туйчиев виновато развел руками.

— Извольте. Это вторая часть симфонии № 45 фа-диез-минор Гайдна.

— Здорово! — восхитился Соснин. — Если бы еще… Как насчет исполнителей?

— Это сложнее. — Старый профессор подумал немного. — Пожалуй, несколько самонадеянно, ибо в записи есть дефект, но, по всей вероятности, Большой симфонический оркестр Берлинского радио. Симфония записана на пластинку, у нас ее продавали. Да! Могущественная и безбрежная музыка! Вот чем следует наслаждаться, вот что надо впитывать в себя. Ее называют «Прощальной симфонией». А исполняют ее при свечах. В последней части симфонии музыканты один за другим гасят свои свечи и тихо удаляются, заканчивает ее дуэт скрипок.

— Давайте погадаем вместе, Илья Евгеньевич, — предложил Арслан. — Как вы думаете, что можно сказать о человеке, которому нравится это произведение?

— Только одно: это человек высокой музыкальной культуры.

— Интеллигент?

— Упаси меня бог утверждать это! — возразил профессор. — Здесь легко можно впасть в ошибку. Знаете, кто любимый композитор у вахтера нашей консерватории? Глюк! Кстати, мой тоже, — тихо добавил он. — Сейчас будем пить кофе. Мне привезли из Бразилии.

— Спасибо большое, вы нам очень помогли. Мы оставляем за собой возможность прийти к вам в следующий раз. Просто так, без дела. На кофе. А сейчас извините, дела…

Садясь в машину, Арслан, усмехнувшись, спросил:

— Как ты считаешь, мы с тобой обладаем высокой музыкальной культурой?

— А что? Если не тот уровень, то освободят от этого дела?

— Не думаю, — рассмеялся Арслан. — Придется, видимо, повышать.

— Ну вот, — заворчал Соснин, — еще музыкантом я не был. Кажется, все уже искать приходилось: и преступников, и свидетелей, и ножи, и топоры, а теперь вот симфониями заниматься буду. «Фа-диез-минор…» — передразнил он. — Тьфу, язык сломаешь. — Он откинулся на спинку сидения и отвернулся от Туйчиева.

— Искать придется не симфонию, а пластинку, — уточнил Арслан. — Ведь ты слышал, что сказал профессор: у нее есть дефект.

— Дефект! — буркнул Николай. — А сколько у нас в городе вообще пластинок имеется, об этом ты подумал?

— Думаю, много. Но ты же любишь масштабность.

— Это точно, — рассмеялся Соснин. — Ловишь на слабостях?

— Если честно, то без тебя мне пришлось бы туго…

— Ну ладно уж, — смущенный признанием друга, остановил его Николай.

Димка чувствовал: необходимо сказать что-то очень важное, всего несколько слов, их надо только найти и все будет хорошо, но насмешливые взгляды, которые Жанна время от времени бросала на него, лишали его уверенности. С каждым шагом Димка все больше оттягивал разговор и, как все робкие люди, пытался уверить себя, что он это сделает потом, чуть позже, или еще лучше — завтра.

Когда час назад они случайно встретились в сквере и Жанна, приветливо поздоровавшись, предложила побродить, он подумал, что ослышался, настолько неожиданно прозвучало для него это приглашение. Сердце учащенно застучало где-то чуть не у горла: сколько раз он представлял себя гуляющим с этой невысокой светловолосой девушкой, хотя прекрасно понимал, что воображение заводит его слишком далеко. Разве может он понравиться Жанне? Высокий, худой, нескладный, с редкими рыжеватыми волосами, в очках, толстые стекла которых делали его взгляд каким-то приниженным. А уши? Недаром одним из ранних его прозвищ было «Лопух». Вообще если бы объявили по школе конкурс на количество прозвищ, то первое место ему было бы обеспечено. Его рыжие кудри воодушевляли дворовых ребят на сочинение двустиший про рыжих и конопатых. Когда в шестом классе он увлекся транзисторными приемниками, то сразу стал «Локатором», в седьмом классе он вынужден был надеть очки и превратился в «Очкарика». Потом последовательно становился «Антенной», просто «Длинным», «Дохлым», «Дохликом» (так называли его девочки) и, наконец, «Шкилетом». Это последнее прозвище прикипело к нему, как смола, он и не заметил, как начал отзываться на него.

Однажды на уроке черчения Константин Гаврилович сделал замечание Хрулеву, чтобы он не вертелся.

— Я не верчусь, Константин Гаврилович. Я у Шкилета резинку спрашивал, — простодушно ответил Коля.

— У кого? — опешил учитель.

— У Шкилета, — под громкий смех класса повторил Хрулев.

Хотя Димка, казалось, привык, что никто не называл его по имени, в душе постоянно саднило непроходящее чувство обиды.

С годами обида иногда выливалась в приступы злобы, после которых Димка надолго замыкался в себе. В играх сверстников он почти не принимал участия: все у него получалось не так, как у других, хотелось быть удачливым, а выходило наоборот. Если играли в прятки, то водил все время только Димка, в лянгу он «маялся» до тех пор, пока надоедало партнерам.

Наверное, поэтому постепенно Димка научился жить в воображении: здесь был простор необъятный, никто не мешал ловкому, смелому Димке совершать самые невероятные подвиги. Как-то, еще в третьем классе, Димка рассказывал Толику Кириллову о немецкой овчарке Дике, которую привез с границы папа (бухгалтер, белобилетник, никогда не служивший в армии). Вместе с Диком Димка творил чудеса: спасали девушку от бандитов, находили по следу воров, обокравших соседей. Толик слушал эти басни с открытым ртом и восторгался. Но вскоре Толик поделился услышанным с Димкиным соседом — Колей Хрулевым, и Димка сразу стал «Мюнхаузеном». Новое прозвище настолько его уязвило, что он пожаловался маме.

— За что же они тебя так прозвали? — возмутилась Варвара Степановна, не чаявшая души в сыне.

— Не знаю, — соврал Димка.

Видя, что мать собирается в школу, он пытался ее остановить, осознавая, что ребята правы, но Варвара Степановна рвалась в бой за своего Димочку. Так возник первый конфликт с классом. И хотя со временем все забылось, Димка держался теперь в стороне от ребят. Он мечтал поскорее вырасти, не понимая еще толком, что это изменит, но верил: тогда он заявит о себе, и относиться к нему станут совсем иначе.

Он был счастлив, когда увлекся радиоделом и достиг первых успехов — вмонтированный в словарь английского языка транзистор действительно заставил ребят по-новому взглянуть на «Шкилета». И когда Славка Лазарев, кумир класса, вынул из кармана портсигар и спросил, не сможет ли он вмонтировать в него транзистор, Димка с радостью согласился попробовать, рассчитывая в будущем на Славкино покровительство.

Стремясь ускорить свое повзросление, он рано начал курить, ведь сигареты — непременный атрибут настоящего мужчины. Привычка к куреву далась нелегко, первое время его рвало, но Димка не отступал.