Чтение онлайн

— У нас еще час в запасе, — напомнил Паско.

— Ага, только вот Уилди с нами не будет, да, сержант? У него еще одна встреча в больнице, но если он, конечно, не умудрится опять опростоволоситься. А мы с тобой, Питер, можем раздавить банку, а потом прочешем еще раз показания этих двоих.

— Троих, — сказал Паско, скрестив от сглаза пальцы на руках и пытаясь скрестить пальцы на ногах.

— Троих? Каких это троих?

Уилди сделал шаг в направлении окна, очевидно рассчитывая броситься в него, когда начнутся боевые действия.

— У нас есть показания Свайна, — продолжал Дэлзиел, — и есть показания Уотерсона. Что еще за тип дал показания, которые нам надо рассмотреть?

Интересно, засомневался Паско, достаточно ли широко открыто окно, чтобы в него могли выпрыгнуть сразу два человека.

Он вздохнул поглубже и подумал, что сколько бы там ни платили главному инспектору полиции, все равно этого недостаточно.

— Вы, — сказал он, — сэр.

Флигель для санитарного персонала больницы представлял из себя блок, построенный специально для этой цели в шестидесятых годах девятнадцатого века. Он находился футах в шестистах от основного здания и соединялся с ним аллеей, обсаженной с двух сторон деревьями. Подразумевалось, что по ней будет очень приятно прогуляться до больницы. Приятно, конечно, но только летом и светлым днем. Целая серия нападений на санитарок поздно ночью заставила лет десять назад натыкать вдоль аллеи фонарей больше, чем там было деревьев, и обнести ее высокой металлической сеткой.

Комната Памелы Уотерсон оказалась на третьем этаже. Открыв дверь, женщина секунду тупо разглядывала Уилда, а потом, сказав: «А, это вы», — повернулась и пошла прочь от двери.

Он проследовал за ней в комнату, где она устало опустилась в кресло. Ее длинные волосы были распущены, и светлые пряди, обрамляя ее лицо, подчеркивали темные тени под глазами.

— Извините, — сказал он. — Я вижу, вы очень устали.

— Не надо быть детективом, чтобы определить это, — резко ответила она. — Я устала, потому что пришла с прошлого дежурства на два часа позже из-за того, что моя сменщица попала в автомобильную аварию. Мне удалось поспать всего час, а потом я опять пошла на работу.

— А почему? — перебил ее Уилд.

— Да так просто, — проговорила она, прикуривая третью сигарету с момента, как он вошел. — Жизнь-то продолжается, все эти житейские мелочи, которые занимают несколько минут, если вы их делаете вовремя. Покупки, оплата, стирка, глажка…

— У вас есть семья, миссис Уотерсон? — прервал ее Уилд.

— А что, похоже, что у меня есть семья? — спросила она, обводя рукой комнату.

Вероятно, она просто хотела сказать, что комната в пристройке для санитарок не место для того, чтобы заводить семью, но Уилд ухватился за возможность открыто оглядеть ее пристанище. 

Мало что можно было узнать, разглядывая казенную мебель, и он сосредоточил внимание на другом. На стене над кроватью висело маленькое деревянное распятие, а на другой стене над небольшой книжной полкой — выполненный углем эскиз. В жизнерадостной женщине на рисунке трудно было узнать измученную миссис Уотерсон, сидевшую перед Уилдом. Он перевел взгляд на книги в шкафу. Паско всегда считал, что книги в значительной степени определяют духовный мир человека. У миссис Уотерсон были книги в основном биографического содержания, причем интересы ее отличались разнообразием. Здесь были пара книг о королевских особах, а именно о принце Чарльзе [12] и графе Маунтбеттене [13] ; несколько книг о звездах театра, кино и эстрады: Монро, Гарланд, «Битлз» и Оливье; биография одного политика — Ллойда Джорджа — и самых разных деятелей литературы: от Байрона и Шелли, Шарлотты Бронте и Оскара Уайльда до Сильвии Платт и Симоны де Бовуар. 

Паско, наверное, счел бы, что миссис Уотерсон пытается найти смысл своей жизни в историях жизни других людей. А Дэлзиел, с другой стороны, сказал бы: «К черту книги. Загляни за них. Найди, что она за ними прячет!»

Уилд знал все о том, как и что, обычно, скрывают. Он знал также, что обычно нам удается спрятать гораздо меньше, чем мы думаем. Долгие годы) он скрывал свою истинную сексуальную ориентацию за внешней беспристрастностью образцового полицейского. Но, когда он решил наконец вынести свой секрет на свет Божий, оказалось, что никакой нежной яркой бабочки не появилось. Он как был, так и остался толстой зеленой гусеницей, методически прогрызающей лист до тех пор, пока дырки не сольются воедино и можно будет увидеть, что там, по другую сторону листа.

Он вернулся к своему прогрызанию листа и указал на распятие на стене.

— Вы католичка, миссис Уотерсон?

— Что? А, я поняла. Это значит, что я должна рожать раз в год по ребенку, как племенная кобыла?

— Я этого не говорил. Но могли же быть какие-то дети, которые остались с отцом или уехали к бабушке, когда у вас с мужем произошел разрыв.

— Никаких детей не было. И что вы знаете о нашем «разрыве?» С кем вы разговаривали об этом? С кем-нибудь из тех в больнице, у кого длинный язык? Господи, если бы они все работали столько, сколько я, у них не было бы времени на сплетни.

Она говорила так взволнованно, что у нее даже щеки порозовели. Уилд, который старался определить, чем в большей степени была вызвана горячность Миссис Уотерсон: увлеченностью своей работой или другими причинами, возможно, как-то связанными с его расследованием, посчитал, что перевешивает все-таки первое.

— Вам нравится быть медсестрой? — задал он намеренно глупый вопрос.

— Нравится? Вы хотите спросить, это мое призвание? Или не хожу ли я по палатам, распевая от радости?

— И то и другое, наверное. Я хочу сказать, что вы, должно быть, хорошая медсестра. Сколько вам лет? Двадцать шесть? Двадцать семь? А вы уже самостоятельно ведете палату.

Она засмеялась и прикурила еще одну сигарету.

— Мне двадцать четыре, сержант, и когда я три года назад поступила сюда на работу, говорят, я выглядела, будто мне шестнадцать. А держат меня на месте палатной сестры, потому что медсестры сейчас нанимаются сюда на работу единицами, а уходят из больницы сотнями. Да у меня нет и половины тех знаний и опыта, которые необходимы для этой работы. Иногда, когда я остаюсь ночью в палате одна и все тихо, только больная застонет или воздух испортит, я, борясь со сном, думаю о том, что, если вот сейчас что-нибудь случится и больная окажется на грани жизни и смерти, это мне придется принимать решение, пока не растолкают какого-нибудь несчастного докторишку, который тоже, небось, глаз продрать не может. И вот тогда меня начинает трясти частично от страха, частично от злости, потому что это просто нечестно ждать от меня, что я справлюсь с такой работой.

«Насколько, интересно, это все относится к делу? — размышлял Уилд. — Может, это и связано как-то с ее разрывом с Уотерсоном и, таким образом, косвенно имеет отношение к делу. Либо это уловка, направленная на то, чтобы увести меня от темы». В этом он, однако, сильно сомневался. Уж слишком много было искренней страсти, если даже не отчаянья, в этой вспышке откровения, чтобы посчитать ее уловкой.

Но следовало вернуться к нужной ему теме.

— Итак, — проговорил он, — когда вы заступили сегодня на дежурство, вам сказали, что в больницу привезли вашего мужа.

— Не сразу, — уточнила она. — Только часа через два. Мне сказал об этом мистер Марвуд.

— И какова же была ваша реакция?

— Ну, естественно, я поинтересовалась, — что с ним. И когда Элисон… доктор Марвуд сказал мне, что у него просто был нервный припадок и ему ввели успокоительное, а сегодня утром он уже в полном порядке, я заволновалась, не было ли это связано как-нибудь со мной.

— Это бы вас удивило?

Она задумалась.

— Да, удивило бы. Знаете, Грег бывал иногда таким эмоциональным, заводился с полоборота, у него случались, как у женщины, истерики. Но на это всегда были какие-нибудь причины. Иногда совершенно необоснованные, однако он не срывался просто так, без причины, сидя дома и размышляя о том, что когда-то случилось. И в любом случае я сомневаюсь, что он вообще размышлял о том, что произошло между нами.