Чтение онлайн

Пугачев великодушен к Гриневу, которому удалось заручиться его поддержкой. Поутру Пугачев позвал его ехать в Белогорскую крепость спасать Машу Миронову. «Пугачев весело со мной поздоровался и велел мне садиться в кибитку». Но и теперь в душе Гринева не было полного доверия к Пугачеву. Происходило это, вероятнее всего, потому, что он всегда помнил о своем положении офицера екатерининской армии, верном государевой присяге. Где-то в самой глубине, несомненно, жило в нем и воспоминание о сне во время страшного бурана, связанном с Пугачевым. Не забыл он и о казни Ивана Кузмича, Ивана Игнатьевича и Василисы Егоровны. Потому-то никогда не исчезало в нем чувство настороженности и беспокойства по отношению к Пугачеву. Но Пушкин наградил дворянина Гринева и иными качествами. Он был искренен, честен и справедлив. Пугачев вызывал в нем сложные чувства. Обладая исключительной наблюдательностью, Гринев сумел увидеть в лице Пугачева, в руках которого находилась судьба Маши и его собственная судьба, и многие добрые чувства. Факт примечательный, если учесть дворянское происхождение и позицию пушкинского героя.

Глубокое волнение охватило Гринева, когда Марья Ивановна была спасена и избавлена от гнусного Швабрина, а Пугачев, смеясь, сказал Гриневу, что попадья отлично сделала, когда скрыла правду. Великой благодарностью и душевным трепетом проникнуты слова Гринева, обращенные к Пугачеву: «Но бог видит, что жизнию моей рад бы я заплатить тебе за то, что ты для меня сделал…» — сказал он, прощаясь. Он «пламенно желал» одного — «вырвать его из среды злодеев», «спасти его». Дважды спасенный Пугачевым, Гринев не изменил дворянской присяге. Вспоминая спустя многие годы те грозные события, которых он оказался невольным участником, он припоминал день за днем свои встречи с Пугачевым, его лицо и все, что удалось ему прочитать и увидеть в нем. Стремясь быть предельно точным, он каждый раз описывал это лицо, рисовал один за другим портреты Пугачева по воспоминаниям. Это, в свою очередь, и дало возможность автору «Капитанской дочки» сказать то, что он сам думал о Пугачеве. Передавая одно за другим впечатления честного и искреннего Гринева, Пушкин помог читателю увидеть в лице Пугачева больше того, что увидел в нем автор записок.

О том, насколько трудно было Пушкину в современных ему условиях самодержавной действительности создать художественный образ Пугачева, очень выразительно говорит академик Е. В. Тарле: «Каким рисует он нам Пугачева? То, что Пушкину удалось под недреманым жандармским оком клеврета Николая I Бенкендорфа и под «двумя свинцовыми пулями — по выражению Герцена, —которыми сам Николай Павлович смотрел на мир божий», «протащить», как говорится, Пугачева, того Пугачева, которого мы все благодаря ему знаем, — поразительно… Итак, были разные увлечения и были разные сочинения о Пугачеве, как бранные, так и хвалебные, и все они со временем стали достоянием архивов, а пушкинский Пугачев остался и поныне здравствующим и невредимым. И что бы вы ни читали о нем, вы не можете отделаться от образа этого чернобородого, со сверкающими глазами мужика, от этого исторического деятеля первого ранга, с которым вихрь и муть свели пушкинского героя зимней ночью. Этот Пугачев, который впервые явился нам из-под пера Пушкина, у нас, людей, выросших на великой русской литературе, всегда неотрывно стоит перед глазами, как только мы обращаемся к той эпохе, и ничто не вытравит его» [227] .

Сложный по натуре, человек бурного темперамента и неуемных страстей, Пугачев принимал решения сразу и неожиданно. В общении с ним у Гринева не оставалось времени для обдумывания своих поступков. Все решалось мгновенно, обусловилось впечатлением от выражения лица и настроения Пугачева. Это и заставило Гринева вглядываться в лицо Пугачева, ища в нем подтверждения правильности своих решений и поступков. Живя среди хозяев осажденного Оренбурга, Гринев хорошо видел их организационную беспомощность, неуменье сражаться и побеждать, их равнодушие к бедствиям населения, жестокость На этом фоне явственно выступали и талантливость Пугачева, и незаурядные способности его как военачальника, умение быстро принимать важные решения, любовь и вера в него простого народа; органическая связь Пугачева с массой была ощутима и подтверждала многое, что видел Гринев. Гринев нигде не формулирует этих мыслей, но, вслушиваясь в слова Пугачева, наблюдая за его действиями, он отмечает и фиксирует все.

Так, на протяжении всего повествования вновь и вновь является лицо героя, изменчивое, подвижное, живое, требующее размышлений и разгадываний. Таково место портрета героя в «Капитанской дочке».

В дальнейшем следует поставить перед студентами вопрос о воздействии творческого метода Пушкина в создании портрета героя, в частности портрета Пугачева, на последующих русских писателей, и в первую очередь на Л. Толстого, который считал Пушкина–прозаика своим учителем.

«Капитанская дочка» — любимое произведение Л. Толстого. Как и Пушкин, Л. Толстой не дает законченного статичного портрета. Внешность его героев, как и внешность пушкинского Пугачева, дается в движении, в развитии, или, как говорил сам Л. Толстой о Хаджи–Мурате, «в текучести».

Открывая своих героев изнутри, психологически объясняя их, Толстой, как и Пушкин, постоянно рисует их в движении: мы видим выражения их глаз, их улыбку, походку, своеобразные особенности их внешнего облика. И при этом у каждого из героев Л. Толстого, как и у всякого человека, есть что-то особенно приметное, запоминающееся. Так, например, думая о княжне Марье Болконской, мы вспоминаем ее лучистые глаза. У Катюши Масловой видим раскосость глаз, напоминающих черную смородинку. Энергичное пожатие маленькой руки и легкая походка навсегда слиты для нас с образом Анны Карениной. Лица людей постоянно меняются, но что-то особенно характерное для каждого из них запоминается у героев Толстого, так же как черная борода и сверкающие глаза — непременные характерные особенности лица пушкинского Пугачева [228] .

Л. Толстой придает портретам героя такое значение потому, что считает, что общение человека с другими людьми никогда не ограничивается беседой. Об этом хорошо сказано в одной из работ Г. М. Фридлендера: «Процесс взаимного общения людей в изображении Толстого — это многослойный процесс, в котором участвует не одна только речь, но и весь человек. Рот произносит слова, но одновременно «говорят» улыбка, взгляд, спина, движения рук — словом, все человеческое тело в целом и каждая его частица. И лишь из чтения не одного, взятого отдельно, а всех элементов этого языка можно судить по–настоящему о намерениях говорящего и об общем смысле его речи… смысл сказанных слов оставался беднее самого процесса общения, выражал лишь одну его сторону, один, иногда не главный аспект его более полного, широкого и противоречивого общего психологического содержания» [229] .

В то время как Пушкин предоставляет читателям самостоятельно решать, чем вызвано то или иное изменение в лице героя, Л. Толстой помогает читателю своими пояснениями. Л. Гинзбург говорит, что «авторское вмешательство» постоянно сопутствует изображаемым явлениям у Л. Толстого» [230] . Оно сопровождает каждую реплику героев Л. Толстого. Правда, исследовательница не упоминает, что внимательный авторский анализ сопутствует не только словам и мыслям героев, но и описанию их внешности, его портрету.

Так, от анализа портретов Пугачева можно перейти к раскрытию особенностей художественного портрета у других писателей.

В конце занятий по этой теме предлагаем студентам небольшую письменную работу: проанализировать один из портретов персонажа в незавершенной повести Лермонтова «Вадим».

Преподаватель сделает небольшое сообщение. Название лермонтовской повести условно. Авторское заглавие не сохранилось — первый лист рукописи утерян. Для нас значительно то, что и «Капитанская дочка» и «Вадим» воплощают одну и ту же тему — пугачевщину. Обращение двух писателей к пугачевской теме объясняется прежде всего ситуацией русской жизни того времени, когда налицо были рецидивы новой пугачевщины. Оба произведения — и «Капитанская дочка» Пушкина и «Вадим» Лермонтова — отчетливо проводили мысль о неизбежности и справедливости народного возмущения. В брошюре «О развитии революционных идей в России» Герцен характеризовал пугачевщину и рассматривал ее появление как «противудействие» петербургскому терроризму» [231] . Герцен характеризовал пугачевское восстание как «отчаянные усилия казака и крепостного освободиться от жестокого ярма» [232] . Преподавателю следует порекомендовать для освещения этого вопроса современное исследование, автор которого пишет, что лучшие люди России постоянно обращались к вопросу о том, что власть не уступается и что без Пугачева нельзя [233] . Пушкинская «История пугачевского бунта» — тема постоянных размышлений Герцена. Ему дорога мысль Пушкина о том, что народ не забывает пугачевщины: «Народ, — писал Пушкин, — живо еще помнит кровавую пору, которую так выразительно прозвал он пугачевщиной» (9; 81). Герцен обращается к теме Пугачева, перефразируя эти слова Пушкина: «До сих пор еще живет в его (народа. — Э. В.) памяти Пугачевское восстание» [234] .

Герцен много и взволнованно писал и о Лермонтове. Круг событий в лермонтовском «Вадиме» [235] значительно уже, чем в «Капитанской дочке». Нет в нем пушкинской исторической глубины и прозорливости. Бунт крестьян возглавляет романтик Вадим, одиночка, оторвавшийся от своего класса и примкнувший к пугачевцам. Но социальная острота движения, его неукротимость, думы и чаяния народа переданы с большой силой. Преподавателю обязательно надо дать студентам почувствовать огромную творческую энергию юного Лермонтова, который уже в 18 лет принялся за тему народного восстания, совершенно не разработанную в русской литературе. В отличие от Пушкина Лермонтов дал пугачевщину без Пугачева, но осмысление им бунта и его целенаправленность даже, пожалуй, решительнее, чем у Пушкина. Заслуга Лермонтова в том, что он поднялся над своей средой, проклинавшей Пугачева, и правдиво поведал о событиях, составивших неотъемлемую часть истории России. И если для Вадима Пугачев — «дерзкий безумец», а для дворян — самозванец, то для людей из народа он «батюшка», который обещал свободу и даром соль.

И в «Капитанской дочке» и в «Вадиме» восставшие крестьяне. видят в Пугачеве своего вождя и безоговорочно идут за ним. И хотя сам Пугачев лично не присутствует в повести Лермонтова, это почти не замечается нами; грозная волна, прокатившаяся по помещичьей округе, слита воедино с фигурой Пугачева с разговорами народа о нем [236] .

В повести «Капитанская дочка» ученый–историк и великий художник Пушкин создал широкую картину бушевавшей в конце XVIII в. пугачевщины. На этом фоне он нарисовал замечательную фигуру вождя крестьянского восстания Емельяна Пугачева, живые и яркие портреты которого помогли читателю заглянуть в его духовную жизнь.