Чтение онлайн

И только единицы осуждают этот варварский акт, унесший сотни тысяч жизней мирных граждан Хиросимы и Нагасаки. Разве нельзя было, спрашивает Л. Макфэрлан, "продемонстрировать фантастическую разрушительную силу где-то в пустыне", что оказало бы то же самое влияние на Японию. "Ужас Хиросимы и Нагасаки все еще лежит на совести Америки" [21].

Каковы итоги второй мировой войны? Почему Англия, одержав победу, не смогла пожать ее плоды? Чем объяснить, что английский империализм вышел из войны не окрепшим, а ослабленным?

Эти вопросы неизменно возникают перед буржуазными историками, публицистами и государственными деятелями Англии. Чем характерен их подход к ним? Прежде всего он различен. Одни из них пытаются нащупать правильную, по их мнению, "объективную" основу для выводов, другие идут по более легкому и проторенному пути, используя уже известные версии, в том числе модную на Западе версию о "выигранной войне и проигранном мире", третьи вообще стараются уйти от прямых ответов.

Тревога за судьбы английского капитализма в послевоенном мире заметна у авторов многих работ, опубликованных еще в 1944-1945 годах. Одни из них, как, например, публицист П. Метыоз, надеялись, что державы антигитлеровской коалиции, учитывая уроки прошлого, смогут наладить сотрудничество и в мирные дни, после чего "будет обеспечен длительный период мира". Другие, лучше знакомые с настроениями правящих кругов Англии, предусматривали и другую возможность: возвращение к старому антисоветскому курсу. "Русские могут опасаться,- писал в 1944 году известный общественный деятель, член парламента С. Кинг-Холл, - что, поскольку наша цель состоит в том, чтобы работать в направле-нии демократической и, возможно, федеральной Европы, мы можем создать блок, который в один прекрасный день нападет на „большевизм"". Третьи сокрушались по поводу неизбежного ослабления и даже распада британской колониальной империи. В этом отношении характерно высказывание английского социолога Э. Калбертсона в книге "Всеобщий мир" (1944 г.), назвавшего британскую империю "больным человеком" [28].

Однако в подавляющем большинстве книг и брошюр, опубликованных в конце войны и первые послевоенные годы, выражалась надежда на сохранение сотрудничества держав антигитлеровской коалиции. Их авторы нередко подчеркивали, что дружественные отношения между Англией и Советским Союзом приобретают особое значение для укрепления мира и безопасности.

Фултонская речь У. Черчилля, произнесенная в марте 1946 года, а затем открытый переход западных держав на "позицию силы" и "холодной войны" оказали большое влияние как на буржуазную историографию в целом, так и на оценку ею результатов второй мировой войны. С этой точки зрения весьма характерна книга "Мир и сила", опубликованная лейбористским деятелем Г. Батлером в 1947 году. В ней ясно различимы черты лживой версии о "советском империализме". Так, ответственность за срыв сотрудничества между державами антигитлеровской коалиции автор пытается переложить на СССР, который якобы нарушил договоренность, заключенную в Ялте. Батлер не скрывает надежды на то, что "экономические трудности" заставят Советское государство "в течение нескольких десятилетий направлять всю свою энергию главным образом на восстановление разрушенной промышленности и сельского хозяйства" и, следовательно, его роль на международной арене окажется минимальной [29].

Искусственно нагнетая антисоветскую истерию, реакционные круги Англии с конца 40-х годов все больше стали уповать на империализм США - "единственную опору" против коммунистической опасности. Их мнение с достаточной откровенностью выразил реакционный философ Дж. Бэрнхем. В злопыхательской книжонке "Борьба за мировое господство" (1947 г.) он ставил фальшивую дилемму: либо "мировое господство коммунизма", либо добровольное подчинение Соединенным Штатам, которые являются единственной капиталистической дер-жавой, способной создать "мировую организацию". При этом Бэрнхем подчеркивал, что на успех в создании "всемирной некоммунистической федерации" можно надеяться только в том случае, если Соединенные Штаты "сохранят за собой монопольный контроль над атомным оружием и примут на себя ответственность за руководство миром" [30].

Наряду с этим отдельные английские историки не могли пройти мимо опасности, которую несли с собой замыслы международной реакции, опасности, грозившей прежде всего Советскому Союзу. "Используя свою огромную экономическую и финансовую мощь, а также контроль над общественным мнением всего мира,- писал в том же, 1947, году К. Мидлтон,- они (т. е. западные державы.- Г. Р.) могут организовать мощную коалицию против Советского Союза... Обладание западными державами таким страшным оружием, как атомная бомба, уже привело к увеличению опасений у русских..." [31]. И действительно, в 1947 году был создан на антисоветской основе Западный союз во главе с Англией, а в апреле 1949 года - агрессивный блок НАТО - основное орудие реакционных сил.

И Бэрнхем, и ряд английских публицистов и историков признавали, что Англия в первые послевоенные годы не только не могла претендовать на статус великой державы, но и перестала играть сколько-нибудь заметную роль на международной арене. К такому выводу, в частности, пришел Ч. Уэбстер. "Сравнительная мощь Англии", сокрушался он, "совершенно не та", что была 60 лет назад, в пору расцвета английского капитализма, она во многом уступает мощи Соединенных Штатов и СССР. "Выйдя из войны с 3 млрд. фунтов долга на заморском балансе и не имея собственной атомной бомбы (хотя она в значительной мере способствовала успеху американцев в ее производстве), Англия не могла делать ничего иного, как благоразумно следовать за США, что она и делала...",- отмечал М. Фут. "С момента, когда Россия и две говорящие на английском языке нации были вовлечены и борьбу против Германии, Англия стала играть роль младшего партнера",- вторит ему Б. Кольер. "После заключения "великого союза" в 1941-1942 годах,- развивает этот тезис Л. Макфэрлан,- у Британии почти не осталось возможностей играть независимую роль во внешней политике" [32].

Начиная с первых послевоенных лет и до сегодняшнего дня историки и публицисты, политические и военные деятели Англии не перестают искать ответ на вопрос: где, когда и кем были допущены "ошибки", которые повернули ход мирового развития, привели к торжеству сил социализма в ряде стран Европы и Азии? Как уже отмечалось, одним из первых с обоснованием "политических ошибок", имевших роковое значение для исхода войны, выступил Дж. Фуллер. В "проигрыше мира" он обвинял не только Ф. Рузвельта и Д. Эйзенхауэра, но и Черчилля, который, по его мнению, нарушив "равновесие сил" в Европе, "лишил базы" традиционную внешнюю политику Англии и в результате "с помощью Америки открыл ворота Восточной Европы для вторжения русских". Его тезис поддержал другой, менее известный военный историк - Р. Гренфелл. В 1945 году, писал он, США и Англия "прибегли к политике ликвидации "баланса сил" в крайней форме, что привело к самым пагубным последствиям". Мог ли Черчилль что-либо сделать, спрашивает Р. Гренфелл и отвечает: он мог прибегнуть к "решающему аргументу" - пригрозить "переходом на сторону Германии", чтобы заставить США и особенно СССР "не ослаблять" ее [33].

Но можно ли согласиться с этими ревизионистскими выводами? Конечно, нет. Фуллер не мог не знать, что Черчилль во всей политике военных лет руководствовался именно принципом "баланса сил" и делал все возможное, чтобы "не пустить" Советскую Армию в Центральную Европу. Что касается "решающего аргумента" Р. Гренфелла, то, как уже говорилось, такой поворот Черчилль просто не в состоянии был осуществить, как бы он ни хотел этого.

Теория "ошибок" стала весьма модной на Западе. Ей отдали дань многие историки и публицисты Великобритании. Так, например, неудачный для Запада исход войны Ч. Уилмот изображал как результат "главным образом политических и военных ошибок", допущенных их лидерами, и особенно Рузвельтом, Маршаллом и Эйзенхауэром. "Рузвельтизм", его провал - вот главная причина всех бед, обрушившихся на западные державы, считает Б. Кольер. США и Англия забыли о "балансе сил", подчинив его "балансу террора" (намек на принцип "безоговорочной капитуляции"), утверждает он. "Второй раз в течение жизни одного поколения ведущие державы западной цивилизации - США и Великобритания - имели мяч у своих ног после разгрома агрессивных сил... И во второй раз великая возможность установить постоянный мир была потеряна",- отмечал Кинг-Холл, подразумевая под этим международный порядок "западного образца". "Дважды в этом столетии,- приводит Б. Гарднер в качестве эпиграфа к своей книге "Ненужный час. Трагедия 1945" слова известного консервативного деятеля лорда Бутби,- западные державы выиграли мировую войну и проиграли мир. Почему? Я считаю, что главным образом из-за их постоянного отказа признавать политические реальности, без того чтобы изменить их, а также из-за своего неумения постичь суть революции XX столетия". Другие продолжают сожалеть, что правительству Англии во главе с Черчиллем не удалось провести в жизнь свои планы открытия "второго фронта", рассчитанные на захват ключевых позиций сначала на Балканах, а затем и в Центральной Европе. "День 6 июня (1944 г.- Г. Р.) был лебединой песней Англии",- сокрушается Р. Томпсон. Именно в этот день она "перестала быть великой державой", потеряла способность "распоряжаться собственной судьбой" [34].

Выражение "триумф и трагедия", которое Черчилль избрал в качестве названия последнего тома своих воспоминаний о второй мировой войне, желая подчеркнуть неудовлетворенность господствующих классов Великобритании ее исходом, приобрело широкую популярность. Его повторяют многие представители английской буржуазной историографии. Сожаления о "потерянных возможностях" у некоторых из них непосредственно соседствуют с измышлениями о "коммунистической агрессии", угрозе "западному миру", которая якобы исходила и исходит от СССР. "В обстановке второй мировой войны,- писал в 1956 году в предисловии к нью-йоркскому изданию "Стратегии" Б. Лиддел Гарт,- погоня за триумфом была обречена стать трагедией и бесполезностью. Полный разгром немецкой армии расчистил дорогу для преобладания Советской России на континенте Евразии и безграничного распространения коммунистической мощи во всех направлениях". А раскол мира на две системы - социализм и капитализм - А. Тойнби сравнивает с "мировой катастрофой". Западные державы "выиграли войну, но потеряли мир", потому что в Центральной и Восточной Европе, а также на Балканах возникли новые социалистические государства, с неудовольствием объясняет лорд Стрэнг [35].

И лишь немногие признают прогрессивный характер борьбы, которая велась в 1939-1945 годах народами против сил фашизма и милитаризма. "Будущие историки,- пишет А. Тейлор, имея в виду буржуазных историков Англии,- могут смотреть на войну как на длительную борьбу за "баланс сил" в Европе или за сохранение империи. Те, кто жил во время нее, представляли дело иначе. Английский народ стремился разгромить Гитлера и национал-социализм..." [36].

К сожалению, такие выводы крайне редки. События 1941-1945 годов, взаимоотношения стран антигитлеровской коалиции, внешнеполитическая деятельность Советского Союза остаются, как правило, вне сферы анализа историков критического направления. Разоблачение буржуазных фальсификаций истории второй мировой войны, в том числе принадлежащих перу английских авторов, утверждение исторической правды - важная задача советской исторической науки.

Картина второй мировой войны, которую рисуют английские историки, публицисты и государственные деятели, выглядит искаженной. Они не могут дать ответа на вопрос, почему события в 1933-1945 годах развивались не так, как рассчитывали руководящие круги Великобритании, почему итоги войны оказались невыгодны британскому капитализму.

Среди причин этого явления особую роль играет классовый, социальный заказ, выполняемый подавляющим большинством буржуазных авторов, признают они это или нет. Многочисленные факты подтверждают, что идеология антикоммунизма, получившая широкое распространение на Западе с конца 40-х годов, оказала и оказывает влияние на английских историков и публицистов. Она, как шоры, резко ограничивает их кругозор, а нередко мешает замечать все то, что не соответствует официозным концепциям и догмам. Ее влияние сказывается и на тех исследователях, которые стремятся выступать с объективных или даже критических позиций (Л. Нэмир, А. Верт, М. Гилберт и др.).