Чтение онлайн

Странный человек этот Миша и не стандартный, потому что его смерть рядышком ходит и это откладывает на нем отпечаток. Он неизлечимо болен и хотел свести счеты с жизнью. Я его спас — случайно, и с тех пор он почти всегда рядом. Спрашивал его, почему не уходит? Отвечает, что с нами ему спокойно и головные боли не так сильно мучают. Ну и ладно. Мы его не гоним. Вреда от него нет, а помощь есть.

Вчера вечером на квартиру покойного дяди, который, как ему и положено, сгорел на своей даче, пришли люди из "Нового мира". После чего я перебрался на запасную позицию. И все бы ничего. Но тут хозяин съемной квартиры, который заметил, что я живу не один (после драки с кавказцами Шмакову пришлось срочно сменить место жительство и на время забросить учебу), потребовал предоплату за три месяца вперед, а мне денег не хватало. Было, хотел у Паши, который сейчас за сектантами присматривает, занять, но Токарев выручил. Сам деньги предложил и пожертвовал от души сразу десять тысяч евро, а затем пообещал еще, как только фирму продаст. Ну, а я не отказался. Воспринял это как плату за спасение его жизни и деньги взял, пригодятся. Не для себя ведь стараюсь, так что в гордость играть не стал. Сам ни у кого и ничего просить не стану, ибо "никогда Киса Воробьянинов не ходил с протянутой рукой". Вспомнилась классика. Ха-ха! Однако если помощь от души, то комментарии излишни.

— Чай будешь? — спросил я Токарева.

— Нет, — он покачал головой, — лучше воды.

Я поставил перед ним стакан с минералкой и Миша достал из кармана пузырек с таблетками. Затем он вытрусил на подрагивающую ладонь сразу несколько мелких продолговатых капсул, посмотрел на таблетки и закинул лекарство в рот, запил и поморщился. После чего выдохнул:

— Нашел я ту женщину… Из парка, которая… С детьми…

— Кто такая?

— Тормасова Елена, тридцать два года… Детей двое… Мать-одиночка, живет в общаге неподалеку от парка… Работает уборщицей… Муж погиб на стройке…

— И как, ты помог ей?

— Нет, — на мгновение его лицо перекосила судорога, то ли от головных болей, то ли от каких-то нехороших мыслей.

— А что так? Снова не смог пару слов связать и объяснить свой поступок?

— Не угадал. Просто детей у нее уже забрали и она теперь одна, лежит в крохотной комнатушке и плачет, а соседка ее утешает. Вот, что я увидел.

— Как это забрали детей?

— Просто. Про ювенальную юстицию слышал?

Что это такое я, разумеется, знал, ибо ювенальная юстиция, как и пресловутая статья два восемь два, являлась одним из элементов шантажа и уничтожения русского народа. Это институт социального патроната, который дал право чиновникам вмешиваться в дела любой семьи и изымать у тех, кто признан "неблагополучным", детей. Взять как пример женщину, которую упоминал Токарев. Она мать-одиночка, понятно. Поэтому колотится изо всех своих сил и пытается вырастить двух детей. Помощи от государства нет, пособие по двести-триста рублей на ребенка, жилищные условия не очень. Это рядовая ситуация. И вот тут появляются люди из Департамента социальной защиты. Они забирают детей у матери и передают их в приемную семью. После чего приемные родители получают на каждого ребенка 20–25 тысяч, плюс к этому специальные выплаты и льготы, а мать еще и алименты выплачивает. Вот такая справедливость. Что, блядь, нельзя эти деньги, 20–25 тысяч, сразу родной матери, если она не наркоманка и не алкашка, выплатить!? Почему надо изгаляться над людьми!? Где, суки, здравый смысл!?

"Абсурд", — скажет на это какой-нибудь интеллигент и пожмет плечами. "Предательство", — скажет патриот своего народа и сожмет кулаки. "Мне похуй, меня это не касается", — добавит общечеловек и пройдет мимо. У всех реакция разная.

Однако это только первый слой ювенальной юстиции. Практически сразу, как только закон о ювенальной юстиции заработал, и в каждом районе Москвы появились соответствующие управления, начался беспредел. Чиновники определяли на роль попечителей своих родственников и друзей, которые наживались на детях. А чутка попозже на базе некоторых "частных сиротских приютов" стали возникать специальные бордели для высокопоставленных педофилов. Причем они особо не скрывались, ибо принятые Госдумой законы запрещали касаться этой темы. Основание — пропаганда. На деле — укрывательство преступников, зачастую самих себя.

— Про ювеналку знаю, — я кивнул Токареву и спросил его: — С самой матерью разговаривал?

— Нет. Ей не до меня было.

— И что теперь?

Он пожал плечами, и его полноватое лицо стало каким-то растерянным:

— Я думал, что ты скажешь.

"Думать надо меньше, а соображать больше", — на ум пришли слова из кинофильма "Брат-2". После чего я посмотрел на Эдика Шмакова, который прислушивался к нашему разговору, и кивнул ему:

— Возьмемся за эту тему?

— Не потянем, — Эдик опустил голову. — Это система.

— В системе главное люди, которые являются винтиками, а начинать с чего-то надо. Ты говорил, что у тебя знакомые есть, реальные парни, которые крови не боятся. Есть такие ребята или просто языком воздух сотрясал?

— Есть парни, не сомневайся, Егор.

— Вот и хорошо. Созвонись с ними, назначь на вечер встречу, без конкретики, пообщаемся, а пока собирайся.

— Куда?

— Вместе с Мишей, — кивок на Токарева, — отправитесь к Тормасовой, представитесь людьми из какого-нибудь комитета помощи и все разузнаете. Кто приходил? Как забирал? На каком основании? И кто отдавал распоряжение? Потом полазишь по интернету и посмотришь, что за контора в районе, кто ею руководит и где он живет.

— Через соцсети работать и официальные сайты?

— Конечно, ты ведь не хакер. На все про все вам шесть часов. Ни во что не встревайте, только сбор информации. Ясно?

Шмаков мог бы не согласиться, да и Токарев имел полное право отойти в сторону. Однако они мой приказ не оспорили. Одному терять нечего, а другой доверяет мне как самому себе. Поэтому они быстро собрались, но прежде чем уйти, Миша спросил:

— А для чего это все, Егор? Мы попробуем откупить детей?

Токарев пока ничего не понял, сказано, мирный человек, которого серьезные неприятности до недавних пор обходили стороной, отсюда и реакция.

— Откуп мера временная, Миша, — ответил я ему. — Это только отсрочка. Понимаю, что ты привык все мерить деньгами, ибо бабло — побеждает зло. Но тут случай иной. Даже если откупишь детей, то мразей, которые их у матери отбирали, все равно придется убирать.

Вот теперь он все понял и осознал. Но снова не возразил, а направился вслед за Шмаковым.

Миша и Эдик вышли, а я приоткрыл форточку и закурил. Знаю, что вредная привычка, и понимаю, что надо бы бросить. Однако что-то внутри, в душе, против этого. Плевать! Каждый день как последний, так пропади все пропадом. Мне не известно, сколько я проживу, и когда меня прибьют. Но меня это почему-то совсем не пугает, и грозные надписи на пачках сигарет кажутся мне смешными. Смерть, говорите? Ха-ха! А мне не страшно и я рассматриваю ее, чуть ли не как избавительницу от всей земной шелухи. Как там сказал наш незабвенный классик Лев Николаевич Толстой? "Люди, боящиеся смерти, боятся ее оттого, что она представляется им пустотою и мраком. Однако пустоту и мрак они видят лишь потому, что не видят жизни". Да, как-то так.

Сигарета была докурена, и я затушил бычок в пепельнице. После чего хотел включить зомбоящик и посмотреть новости. В прошлой жизни политикой не интересовался, а зря. Морды врагов надо запоминать и необходимо понимать, куда они нас толкают. Тогда многое становится понятным. Почему газ и электричество в России дороже, чем в Китае? Почему бензин дороже, чем в Европе? Почему киприотам президент кредит дает под два процента, а у нас в банках они от десяти процентов? Почему РПЦ на алкоголе и сигаретах наживается? Отчего Зюгановы с Жириновскими и прочие "типа оппозиционеры" — клоуны, языком много трындят, но никогда и ничего не делают без одобрения свыше? Да с какого хера такие глупые законы, направленные на уничтожение людей, принимаются? Как верно говорит Путин: "Наш народ живет хорошо", и он не лжет. Его народ, жидовье поганое, чувствует себя в России просто замечательно, а мы так, мимо проходили. Временная помеха и не более того.

Было, я потянулся к пульту, но в сквере увидел Пашу Гомана, который направлялся к дому. Что характерно, он был не один, а с пожилым мужиком в оранжевой робе, по виду русским. Обычный работяга, каких много. Однако вчера я заметил его во дворе, и он крутился рядом с азиатами-гастарбайтерами, что было странно.

Звонок в дверь. Я открыл и увидел гостей. Паша кивнул на мужика в робе и сказал:

— Он со мной.

— Проходите.

Мужик в оранжевой робе, обдав меня густым запахом пота и строительной пыли, прошмыгнул на кухню, а мы задержались в прихожей, и я спросил Пашу: