Чтение онлайн

Я вздрогнула.

Я не сразу поняла, что это не Ана. Шаги были медленные и тяжелые. Как только дверная ручка начала опускаться, я поняла, что забыла запереться. Я приготовилась бежать в окно, но было поздно. Дверь распахнулась. Я сидела на диване, натянув плед до подбородка.

Это был Жорже. Он захлопнул за собой дверь и ввалился в комнату. От него исходил резкий, кислый запах винных паров. Он вперился в темноту.

– Ну, здравствуй, Ана, – сказал он, увидев меня. – Сидишь и ждешь? Я смотрю, ты и стол накрыла. Но где же еда? Где вино?

Лунный свет падал так, что Жорже видел лишь темный силуэт на фоне окна. Я не двигалась. В моей голове тоже все как будто остановилось. Я понятия не имела, что мне делать.

– Ну скажи хоть что-нибудь! – крикнул Жорже. – Что ты расселась? Зажигай лампу, давай, пошевеливайся!

Не получив ответа, Жорже шагнул вперед. Он угрожающе занес руку. И замер.

– Ана? – неуверенно проговорил он, наклонясь ближе.

Теперь-то он увидел мое лицо. Наши взгляды встретились. Я приподняла губы и оскалилась.

Жорже не закричал. У него перехватило дыхание. Он издал странный скулящий звук и, спотыкаясь, попятился назад, потом развернулся и вылетел из комнаты. В подъезде все гудело, когда он, задевая стены, несся вниз по лестнице.

Я не сразу пришла в себя. Но осознав, что произошло, я быстро встала и открыла окно. Сквозняк от открытой двери выветрил омерзительный запах спиртного.

Когда через полчаса пришла Ана, лампа на столе горела, а на плите закипала вода для риса. Я сидела на диване и раскладывала пасьянс.

– Прости, что я так поздно, – сказала Ана и поставила пакет с продуктами на стол возле раковины. – Ты не волновалась?

Я помотала головой.

После той ночи Жорже у Аны больше не показывался. Ана никак не могла понять почему. Она звонила ему с телефонной станции, но он вешал трубку. Ходила к нему домой, чтобы узнать, что случилось, но Жорже не открывал. У него на работе ей сказали, что Жорже заболел. Вероятно, нервное расстройство. Ана послала ему примерно сотню писем, но он не ответил ни на одно. Без всяких объяснений Жорже навсегда и полностью пропал из ее жизни.

От любовной тоски Ана занемогла. Подобно тому, как она ухаживала за мной, когда мне было плохо, теперь я ухаживала за ней. Каждое утро я будила ее и подавала поднос с кофе в постель, чтобы как-то помочь ей подняться и привести себя в порядок перед работой.

Видеть, как она страдает, было выше моих сил. Меня страшно мучила совесть. Не один раз я собиралась сесть и написать ей, что произошло той ночью.

Но так и не смогла.

Единственный человек, который узнал, что на самом деле случилось, был синьор Фидардо. Как-то раз он встретил Жорже в трамвае. Жорже был бледен и истощен. Его глаза, раньше суровые и наглые, теперь боязливо бегали туда-сюда.

– Я должен предупредить вас, синьор Фидардо, – прошептал он, – вас подстерегает большая опасность. Ведь вы живете в том же доме, что и Ана Молина. Берегитесь ее! Особенно в полнолуние. Она… оборотень! Я видел это собственными глазами. Это ужасно! Только никому не рассказывайте. Люди решат, что я сошел с ума. Но я не сумасшедший. Я не сумасшедший…

И Жорже сошел с трамвая и исчез в толпе на Праса-Россиу.

Синьор Фидардо улыбался во весь рот, когда рассказывал мне о встрече с Жорже. Да что там, он готов был расхохотаться.

– Я все-таки не дурак – я-то понял, что примерно произошло. Ты молодчина, черт меня подери! Спасибо тебе, Салли Джонс!

Впервые в жизни синьор Фидардо назвал меня по имени.

Когда-то я любила орангутанга по имени Баба. Он предал меня. Поэтому я знаю, что значит тосковать по любимому. Знаю, что кажется, будто это горе неизбывно. Но оно проходит. Прошло и у Аны.

Но не сразу, а лишь через несколько месяцев. Днем она работала, а по ночам плакала. И за все это время не спела ни одной ноты.

Синьора Фидардо не слишком беспокоила ее любовная хандра. Зато он всерьез переживал, что она перестала петь.

– Ну конечно, – мрачно заметил он. – Стоило ей избавиться от этого Жорже, который музыку на дух не переносил, как она перестала петь!

Но синьор Фидардо зря беспокоился. Пережив свое горе, Ана снова запела. И теперь как будто даже еще красивее, чем раньше. Ее голос стал увереннее и одновременно легче.

Синьор Фидардо сразу принялся уговаривать ее начать наконец выступать. Ана по-прежнему отказывалась. Но отказ ее звучал уже не так категорично, как раньше.

Работа над гармоникой подходила к концу. Я сделала новую меховую камеру из козлиной кожи. Заменила левый полукорпус и почти всю правую и левую механику. Ошкурила, покрасила и покрыла лаком дерево. Когда солнце светило на твердую лаковую поверхность, инструмент сверкал, как красный рубин.

Единственное, что оставалось сделать, это вырезать новую декоративную сетку из тонкой латуни. Синьор Фидардо снял с одной из полок большую тяжелую книгу и положил на мой стол.

– Эта книга досталась мне от дяди. Она лежала в моем чемодане, когда я почти пятьдесят лет назад приехал сюда из Италии. По сей день это лучшая подборка узоров для сетки. Выбери узор, который тебе больше всего нравится, и перенеси его на латунь при помощи копировальной бумаги.

Через три дня я выбрала узор и перенесла его на латунную пластину. Еще через неделю я вырезала рисунок ювелирным лобзиком синьора Фидардо. Поздним вечером я просверлила отверстия и прикрепила «ажурку» к корпусу тончайшими латунными гвоздиками.

Гармоника была готова.

Но не совсем. Кое-чего не хватало, и я знала чего.

В книге синьора Фидардо на нескольких страницах были показаны красивые буквы. Я перерисовала те, которые мне были нужны, выпилила их из остатков латуни, потом зачистила и отшлифовала. Аккуратно острейшей стамеской вырезала на корпусе углубления и вставила в них буквы.

Теперь на гармонике ярко сияло имя «КОСКЕЛА».

В тот вечер синьор Фидардо настроил мой инструмент. Он аккуратно шлифовал каждый голосовой язычок, пока не добивался чистоты звука. У гармоники много голосов, так что закончил он только к вечеру, когда Ана вернулась с работы. Он пригласил ее к себе и достал бутылку кампари.