Чтение онлайн

– И что же это, мам?

– Кто с ним тогда был?

– Я.

– Вот именно. У Фрэнка задатки есть. Он славный малый, но до тебя ему далеко. Думаешь, я отпустила бы его к Аиде, если бы он, как ты, мертвых поднимать умел? Да ни за что. Это все ты, Кэсси. Рядом с тобой всегда что-то происходит. Ина и Эвелин хотят видеть, но не замечают ничего даже у себя под носом. Так что это ты. Твоими силами делается. И всегда так было.

После этой речи обе замолкли. Кэсси обескуражило, что Марта так открыто об этом говорит. Как будто что-то ей передает, словно намекает – ее время кончается. В камине шевельнулся уголек. Кэсси пристально смотрела на огонь.

На следующий день Кэсси села на велосипед и поехала к Аиде – поговорить о их ссоре с Олив. Но это ей не удалось. Когда она подъезжала к дому на Бинли-роуд, у нее страшно разболелась голова. Чем ближе к дому, тем боль становилась сильнее, а у самых дверей дома, казалось, не меньше сотни голосов старались перекричать друг друга у нее в голове. Отъехав от дома, она почувствовала облегчение. Попытавшись приблизиться еще раз, она снова попала в набиравший мощь звуковой шквал. Кэсси покатила прочь, и только уже вдали от этого дома ей стало лучше.

Не попав к Аиде, она поехала к Олив. Олив угостила ее чаем с молоком и кексом данди. Рот ее не закрывался ни на секунду. Она тарахтела с нездоровым пылом обо всем, что приходило ей на ум, – о лавке Уильяма, о детях, о здоровье матери и о многом другом, заговорив Кэсси так, что у той пропала всякая охота что-нибудь с ней обсуждать.

Удрученная неудачей своего предприятия, Кэсси снова оседлала велосипед и отправилась домой.

– Мам, покачу-ка я завтра на ферму, – сказала она, войдя в дом. – Побуду пару дней у Юны и Тома. Хочу свежим воздухом подышать.

– Дочка, что у тебя за печаль?

– По правде, и сама не знаю. Пойду к себе посплю. Устала я.

Марта проводила ее взглядом. Она видела дочь насквозь. Если у нее опять начинается, подумала Марта, то на ферме она хоть поменьше навредит.

Тем временем в доме на Бинли-роуд про телевизор забыли – теперь каждый вечер совершался ритуал, во время которого Фрэнк и тетя Аида сидели рядышком – он со стаканом молока, она с чашкой чая, – и смотрели, как работает Гордон.

Он так бережно, с таким заботливым мастерством трудился над телом, что обоим хотелось видеть это вновь и вновь. Каждый раз, когда бальзамирование было закончено, Аида ставила чашку и блюдце и начинала помогать мужу. Она становилась у трупа, сжав руки в знак бесконечного терпения, и по какому-нибудь почти незаметному жесту Гордона приступала к приготовлению, как она неизменно выражалась, «останков». Работы было немало. Трупы обоих полов нужно было побрить, удалить лишние волосы, помыть голову и причесать. Потом одеть в то, что принесли родные, затем положить «останки» в гроб – если тело было тяжелое, приходилось нелегко. И наконец, оставалось подкрасить и загримировать лицо – и мужчинам, и женщинам.

Фрэнк лишь однажды поставил под угрозу свое привилегированное положение. Он каждый день докладывал обо всем увиденном своим двум самым близким товарищам по школе. Уступая их настоятельным просьбам, как-то вечером, когда Аида мыла иссиня-черные волосы одному вновь преставившемуся, он выпалил:

– А можно мои школьные друзья как-нибудь тоже придут посмотреть?

У Гордона выпал из руки скальпель, а Аида выронила намыленную голову, которая глухо стукнулась о кафель стола. Оба, пораженные ужасом, раскрыв рты, смотрели на Фрэнка. Он опустил глаза. Никто не сказал ни слова. Больше он с такими просьбами не обращался.

Каждый раз, когда работа была окончена и останки лежали в гробу в ожидании отправки в часовню, а иногда на дом к родственникам для прощания, Гордон и Аида, чуть отступив, осматривали плоды своего труда. Аида подытоживала:

– Ну что ж, по-моему, прелестно.

– Это точно, – соглашался с ней Гордон.

Фрэнк знал, что теперь ему полагается слезть со стула и первым покинуть помещение. За ним всегда выходила Аида, а потом Гордон, который выключал свет в комнате для бальзамирования и тихо-тихо закрывал за собой дверь.

В конце сентября того года, когда огромные золотые листья, кружась, падали на землю, у Фрэнка шла наполненная жизнь. Посреди смерти царило осеннее плодородие. Неважно, сколько трупов Гордон накачал своим розовым формалином, – оказалось, времена продолжают сменять друг друга, а дети все равно рождаются. Юна у себя на ферме снова забеременела. И Бити тоже.

Радости не было границ, но Вайны, как всегда, не торопились праздновать. И Марте, и всем сестрам было известно, что девять месяцев в политике, денежных делах и деторождении – долгий срок. Снесется курочка – тогда считать будем. Но всеобщее ликование прорывалось наружу, и время от времени можно было видеть, как Юна и Бити переглядываются, словно им известен какой-то особенный секрет. Радовались даже сестры, сами обделенные детьми, – Аида, Эвелин и Ина.

– Хоть чуть-чуть уймется, – со смешком говорили они о Бити.

– Поймет теперь, что почем! – заверяли они. Или говорили:

– Это как раз то, что ей нужно.

Это означало: если бы Бити зачала раньше, то поменьше бы увлекалась этой своей жуткой политикой.

Но они ошибались. Мысль о предстоящем материнстве лишь разожгла в Бити политическую страсть. Раз ей суждено родить на свет ребенка, то уж она постарается сначала сделать мир лучше. Дела с охраной здоровья, образованием и социальным обеспечением простых людей шли из рук вон плохо. Бити и Бернард уже давно вступили в Лейбористскую партию, и оба собирались выставить кандидатуры на выборах в местные советы. Из-за беременности пришлось поменять планы. Теперь одному из них надо было с этим повременить.

– Безумие! – сказала Аида.

– Вы что, сдурели? – воскликнула Юна.

– Вам обоим доктору показаться надо! – добавила Олив.

– Ни в какие ворота не лезет! – вторили им сестры-близнецы.

Бернард объявил, что из них двоих выдвигаться будет одна Бити.

Вайнам иногда казалось, что Бернард и Бити нарочно стараются всегда поступать наперекор всем: сказать «черное», когда все говорят «белое»; а когда все говорят «черное» и «белое», сказать «в клеточку». Они путали всем карты, приводили всех в смятение. Кормящей матери в политику лезть – где это видано?

– А за дитем кому глядеть, когда ты в Совете заседать будешь? – спрашивала Марта.

– Очевидно, мне, – с гордостью отвечал Бернард.

Когда наконец началась предвыборная кампания, все сестры договорились голосовать за Бити (при том что Уильям, Олив и Аида были махровыми консерваторами), но они не помогали разносить листовки, ходить по домам и агитировать за своего кандидата, как принято на местных выборах. Нельзя сказать, что дело от этого слишком пострадало: и Бернарда, и Бити хорошо знали в своем округе, а партия привлекла в последнюю неделю перед выборами множество помощников. От Вайнов с ними работала только Кэсси. Она приезжала с фермы на велосипеде, с безумным проповедническим блеском в глазах, готовая, если надо, опускать брошюрки в почтовый ящик к самому черту. Бернард побаивался, не приведет ли ее помощь к противоположным результатам: она разговаривала с людьми на пороге их домов так, будто ее сестра была Жанной д'Арк, и избиратели шарахались от ее запинающейся напористой речи и горящих глаз. Поэтому ее отговорили агитировать устно и вместо этого поручили разносить листовки. Кэсси стала брать с собой Фрэнка.

Его тоже захватило это занятие – носиться по дорожкам вдоль рядов стандартных домиков и бросать листки со словами: «Голосуйте за Вайн!», хотя однажды его цапнула собака, а в другой раз просверлил убийственным взглядом небритый мужчина в полинявшем жилете. Фрэнк понимал, что делает что-то очень взрослое, и все для того, чтобы помочь тете Бити сделать наш мир лучше.

Но не все считали, что Бити сделает мир лучше. Как-то, обходя один квартал с Бернардом, Бити, Кэсси и еще несколькими партийцами, Фрэнк стал запихивать листовку в почтовый ящик паба «Топор и компас», в тот час закрытого. Когда Фрэнк засовывал тоненький листок в неподатливую щель, дверь отворилась, и хозяин паба вырвал листовку у него из руки. Это был дородный лысый здоровяк с остатками волос серо-стального цвета, еще гнездившимися за ушами, и с густыми седыми зарослями в ноздрях. Он взглянул на листовку, скомкал ее, сжал руку в кулак и так сильно ударил Фрэнка в скулу, что тот повалился в сточную канаву.