Чтение онлайн

Вещь – это не просто вещь: у нее есть контекст, который определяет, как мы ее видим.

И наоборот, если бы кто-то из участников опыта заблудился в пустыне без капли воды и наткнулся на судно, полное апельсинового сока, он, скорее всего, выпил бы все не раздумывая. Другой контекст – другие действия.

Наше отношение ко многим предметам в большей степени зависит от контекста, чем от самих предметов. Представьте, что у вас есть дизайнерские наручные часы. Как вы будете их воспринимать, если на работе еще пять человек купят себе такие же? А если узнаете, что выпустившая их компания печально известна налоговыми махинациями? Или увидите в теленовостях, как в таких часах щеголяет знаменитость, которую вы терпеть не можете? Сам предмет ничуть не изменился, но он скомпрометирован контекстом. Таким же образом антикварная серебряная вилка будет иначе оценена коллекционером, если однажды ею пользовался Гитлер.

На Даунинг-стрит, 10 в Лондоне некогда жил черно-белый кот по кличке Хамфри. В разные времена он делил кров с тремя премьер-министрами, включая консерватора Маргарет Тэтчер и лейбориста Тони Блэра. В одном красноречивом эксперименте британским избирателям показывали фотографии Хамфри и спрашивали, нравится ли им кот. Когда его описывали как «кота Тэтчер», Хамфри получил одобрение в 44 % у сторонников тори и только в 21 % у тех, кто голосует за лейбористов; как «кот Блэра» он набрал 27 % у консервативного электората и 37 % у лейбористского {61} . Кот один и тот же, а контекст разный.

Если описание физических свойств предмета (или кота) – это одна правда, то различные возможные контексты этого предмета суть конкурентные правды, способные вызывать в нас весьма разные реакции. Пожалуй, лучше всего это можно увидеть на примерах из той области, где предметы оцениваются в основном по контексту, – торговли произведениями искусства.

В первые годы после Второй мировой в Европе царил хаос. Города лежали в руинах, миллионы людей война согнала с мест, границы сдвинулись, Советский Союз захватил власть над большей частью восточноевропейских стран.

В феврале 1947 г. в один из копенгагенских отелей приехал человек, назвавшийся венгерским аристократом, лишенным всех своих владений. Судьба его была трагична: семью истребили нацисты, а обширные поместья и имущество конфисковали русские. Гомосексуалист и еврей, сам он б'oльшую часть войны провел в немецком концлагере. В гестапо его пытали и сломали ногу, а выбраться из советской зоны оккупации ему удалось, только подкупив пограничников алмазами, которые были зашиты у него в пальто. Все, что осталось у него в этом мире, – несколько рисунков Пикассо, последние крохи некогда великого достояния благородного семейства.

От отчаяния он решил их продать.

Рисунками сразу заинтересовался местный торговец искусством. Они по всем признакам относились к классическому периоду Пикассо и должны были стоить огромных денег. История изысканного, но несчастного беглеца казалась убедительной: спасая ценные произведения искусства от бомбежек и фашистских мародеров, владельцы поспешно паковали их и увозили с собой в разные концы континента.

И когда эти работы стали выходить из-под обломков, ловкие дельцы увидели возможность поживиться. Хороший шанс не стоит упускать.

Торговец нанял эксперта проверить подлинность рисунков, и тот быстро подтвердил, что все в порядке. К концу дня одна стокгольмская галерея уже соглашалась купить рисунки за $6000. Благородному беженцу выписали чек. На имя, которое он назвал: Элмир де Хори.

К несчастью для шведской галереи и для немалого числа других арт-дилеров в последующие десятилетия, человек, называвший себя де Хори, был виртуозным фальсификатором. Рисунки не принадлежали Пикассо: де Хори сам их произвел за несколько часов. Он был еще новичком в этой игре: своего первого «Пикассо» несколькими месяцами ранее он продал скорее по случайности. Приятель принял один из рисунков де Хори за работу великого испанца и захотел ее купить. Во всяком случае, так об этом рассказывают. Но надо помнить, что все, относящееся к де Хори и его биографу Клиффорду Ирвингу – также известному фальсификатору, знаменитому прежде всего фальшивой автобиографией эксцентричного миллиардера Говарда Хьюза, подлежит сомнению.

Считается, что этого человека при рождении звали Элемер Альберт Хофман. Родился он в Будапеште, в обычной семье из среднего класса. Обладал выдающимися художественными способностями и за свою жизнь подделал сотни произведений искусства, подписав их, среди прочих, именами Матисса, Пикассо, Модильяни, Моне и Дега. Де Хори с компаньонами за почти 30 лет своей преступной деятельности обманули множество галерей и частных коллекционеров на миллионы долларов. В США, где мошенник прожил больше 10 лет, он называл себя бароном де Хори, чтобы добавить блеска к истории о разоренном аристократе. «Никогда музеи не отказывались купить то, что я им предлагал, – заявил однажды де Хори. – Ни одной работы не отвергли, ни одной» {62} . Много лет после того, как заподозрившие обман арт-дилеры разоблачили его, а ФБР объявило в розыск, де Хори продолжал подделывать картины на испанском острове Ибица, где благодаря обаянию, таланту и славе у него были комфортабельная вилла и компания знаменитостей вроде Марлен Дитрих и Урсулы Андресс.

Де Хори не копировал существующие шедевры. Его метод состоял в том, чтобы писать и рисовать новые картины, которые могли бы принадлежать кисти или перу знаменитых мастеров. Он неизменно брал старые холсты, рамы и бумагу, покупал старые картины, чтобы использовать холст, для рисунков вырывал чистые страницы из старых книг. Де Хори так здорово имитировал стиль знаменитых модернистов, что лишь немногие эксперты могут заметить разницу. Художник Кес ван Донген сам признал в его подделке собственную работу. Владелец одной нью-йоркской галереи сказал: «Когда де Хори подделывал Матисса, он писал лучше, чем Матисс». Многие признают, что немало работ де Хори может до сих пор висеть в разных галереях мира, считаясь картинами более знаменитых мастеров.

Сам де Хори однажды сказал: «Если моя работа висит в музее достаточно долго, она становится подлинником» {63} .

Это спорно, но что не вызывает никаких вопросов, так это минимальная разница между подлинным Пикассо и «Пикассо» де Хори. И при этом первый стоит миллионы долларов, а второй – несопоставимо меньше. Сам де Хори задавался вопросом: почему его подделки ставят ниже рисунков и картин тех художников, которых он имитировал, когда большинство экспертов не может отличить одно от другого? Знатоки искусства ценили «Матиссов» де Хори ничуть не меньше подлинного Матисса, пока не узнавали их происхождение. Так чем же на самом деле определяется ценность картин великого мастера?

Иными словами, представьте, что вам предлагают точную, до последнего атома, копию «Алжирских женщин» Пикассо («Версию О»). Оригинал в 2015 г. продан с аукциона за $179,4 млн. Полотно в ваших руках – не оригинал, и вам никогда не удастся выдать его за подлинник, но они идентичны. Сколько вы готовы заплатить за эту картину?

Вряд ли много. Если у вас неплохой банковский баланс и картина вам по-настоящему нравится, может, несколько тысяч.

Уж точно не больше $300 000. Из чего следует, что великая ценность оригинала «Алжирских женщин» состоит не в самом объекте, но в его контексте: провенансе [9] , истории, имени создателя, редкости, уникальности. Если холст и краски стоят максимум несколько тысяч долларов, выходит, остальные 179 миллионов – цена контекста.

Мысль не столь безумная, как может показаться. Мы на самом деле получаем больше удовольствия от искусства, которое, как думаем, создано уважаемым мастером, чем от работ неизвестных подражателей. Последние достижения нейробиологии позволяют ученым отслеживать активность зон головного мозга, воспринимающих гедонистическую ценность. Экспериментаторы предлагали людям, помещенным в томограф, оценить несколько абстрактных полотен. Половина работ были помечены как картины из знаменитых галерей. Об остальных сообщалось, что их ученые сами сгенерировали на компьютере.