Чтение онлайн

Итак, если говорить о критериях, то это, конечно, верность Христу и Его Церкви. Доказанная верность, не вызывающая сомнений. Речь ни в коем случае не о «безверной праведности», общечеловеческих ценностях или толстовских метаниях в поиске конечной правды. Литургию любил, службы воскресные не пропускал, участвовал в жизни прихода, и т. д. При разнообразии человеческих типов разнообразной будет и эта графа «церковности». Но согласитесь, не так уж трудно отличить абстрактного человеколюбца или не молящегося Богу гуманиста от человека, преданного Церкви без пафоса и относящегося к ней, как к Матери.

Потом основная деятельность. Есть профессии, на которых не «работают», а служат. Врачи, педагоги… Одни уменьшают боль человеческой жизни, другие помогают сформироваться и раскрыться человеческой личности. Это не простые занятия. Евангелию Иисуса Христа там самое место. Впрочем, нашлось бы место и ювелиру, и садовнику, и кондитеру. Вопрос в том, насколько качественно, с какой самоотдачей человек проходил свое земное поприще. Это очень непраздный вопрос. Когда-то кем-то было сказано, что на Руси найти святого легче, чем праведного. И праведность в данном случае – это горизонтальные связи с людьми, а святость – вертикальные отношения с Богом. От неправды человеческих отношений, от всей этой «горизонтальной грязи» люди как раз бегут к «вертикальной святости», уходят из мира или мечтают о таком уходе. И нам действительно не хватает таких отношений между людьми (между пациентом и врачом, продавцом и покупателем, работодателем и рабочим), которые были бы построены не на корысти, не на чувстве превосходства, не на хитрости и обмане, а на правде Божией. В конечном итоге любая профессия может быть путем к Богу и служением, если сердце человека-деятеля устроено в согласии с заповедями. Это один из главных дефицитов нашей жизни. Здесь же и вопрос о нашей истории, ее прошлом и будущем.

Еще одна важная вещь – семейственность. Хороших семей настолько мало, что те, кто сумел выстроить и не разрушить христианскую семью, уже «тянут» на непризнанного святого. И семейственность может быть буквальная, личная. Это когда виден и ты, и твои дети, и внуки, и вообще все, что с тобой связано в этом смысле. Но может быть и девственность в миру. Может быть желание брака при невозможности его по тем или иным причинам. Может быть воспитание усыновленных детей. Много всего может быть. Сама жизнь церковная – это жизнь семьи, где есть «матушки» и «батюшки», приходская семья, «братья» и «сестры», духовные отцы. И церковная жизнь может быть понята именно как жизнь семейная, когда ты реализуешь себя не как «гордый праведник-одиночка», а через семью-общину, через связь с другими.

Речь, таким образом, будет вестись не только и не столько о многодетных семьях (хотя и о них тоже), и не о возрождении неких патриархов, окруженных несколькими поколениями потомства. Речь будет идти о жизни, в которой принцип соборности реализовался через любовь. Соборность без любви – это бюрократия и механическая организация. А соборность через любовь – это и есть семейственность.

Все три упомянутых понятия перетекают друг в друга и, хоть не сливаются до конца, представляют некое единство. Труд в коллективе, жизнь на приходе и собственная семья с ее ежедневными трудами и сложностями, – это точки практического применения евангельского опыта и одновременно приобретение этого опыта. В разговоре об этом опыте мы привычно говорим о смирении и терпении. Словно подчеркиваем, что мир неисправимо зол и единственный способ жизни в нем для христианина – это постоянное терпение и смиренное принятие того, что ты не в силах изменить. Так и есть. Отменять здесь нечего. Но есть что добавить.

Чтобы мир не был так невыносимо труден для жизни и временами отвратителен, нужно ввести в него Христа. Он и Сам уже добровольно ввел Себя в мир, родившись от Девы. Но нам предстоит в опыте веры увидеть Его там, где Его видеть не привыкли. Не только в мире церковных таинств, но и в так называемом «таинстве брата», то есть в общинной жизни, где, по слову Антония Великого, «от ближнего жизнь и от ближнего смерть». Где нужно научиться видеть Христа в людях, с которыми ты поставлен рядом жить и трудиться по Его воле. Это и есть та вожделенная «мирская святость», которая, конечно же, есть, но которая «не канонизирована». То есть она не осмыслена, не всегда и узнана. В ее скромном звучании не указан камертон для настройки многих голосов. Каждый святой (так нам кажется) словно поет сольную партию вопреки окружающей какофонии. И маленький человек привыкает к мысли, что ему стоит помолчать. Ведь с его скромными вокальными данными и слухом, далеким от идеального, он сам себе кажется недостойным пения. И это – смиренная ошибка, если только ошибки могут быть смиренными. Ведь посмотрите на наши церковные хоры. Там не поют Паваротти или Пласидо Доминго. По правде, они там и не нужны. Там поют самые простые люди без оперных данных. И до чего же хорошо они подчас поют, когда Сам Дух Божий не отказывается петь вместе с ними! Если хотите, это скромный образ «обычной святости», явленной на время литургии обычными людьми. И образ этот можно расширить.

Маленький человек в семье. Маленький человек на обычной работе. Маленький человек в рядовом приходе. И «маленький» Христос всюду с этим маленьким человеком. Вот цель жизни, если хотите принять, всякого человека, через Крещение и Миропомазание приобщенного к Православной Церкви.

Я говорю «маленький» в отношении Христа, потому что Он добровольно умалился (так говорят церковные тексты), сошел с небес до Креста и погребения, сроднился с человечеством. Его царское величие в полной мере откроется в будущем веке. Тогда Ему не смогут не поклониться даже те, кто сегодня пренебрегает Им или открыто Его не любит. Ныне же Его смирению и простоте угодно пребывать с простыми и смиренными. Тайна причастности к Нему есть тайна святости, к которой призван из нас всякий.

Да, кстати. Будет ли обязан творить чудеса этот святой мирянин? Не обязательно. Больший из всех, рожденных женами, Предтеча не сотворил ни одного чуда, что никак не отменяет его святости. А проповедовать этот святой мирянин будет? Почему бы и нет? Если Бог благословит, будет. Только и это не обязательно. Церковь не имеет ни одной сохранившейся проповеди святого Николая Чудотворца, но он и без проповедей действует в мире силой Христовой. В общем, разговор о частностях вряд ли пока нужен. Нужно, чтобы сама идея святости, сама возможность ее и реальность ее соединились в нашем сознании с образом простого мирянина, не облеченного саном, не занимающего заметное иерархическое место. Ведь в истории нашей Церкви были разные эпохи. Было время, когда святость являла себя через княжеское служение. Эта эпоха прошла вместе с князьями. Были периоды монашеского расцвета, были и периоды угасания монашества. Было юродство, противостоящее массовому обрядоверию. Были великие учителя, носившие епископский сан, и время их служения совпадает со временем широкого распространения книжных знаний. Не так давно была эпоха мученичества и исповедничества. Многое уже было. Но еще не было эпохи святых мирян. Попытка попа Сильвестра при Иване Грозном через «Домострой» дать образец устроения праведного быта всему крещеному люду не совсем оправдала себя. Так что эпохи святых мирян еще не было. Идея была, идея всегда носилась в воздухе, но самой эпохи не было. Может, ее и не будет. Но говорить и думать об этом, мне кажется, стоит.

Время исповеди. Люди приносят к аналою с Евангелием и выговаривают, исторгают из души временами реальные тяжести, а временами какой-то набор церковнославянских слов, аскетическую риторику, не всегда уместную.

Например, человек на исповеди регулярно перечисляет то, чего у него нет. «Нет терпения», «нет смирения» и так далее. Ловлю себя на мысли: может ли быть такое время, когда ты (я, она, они) сможешь сказать: «Со смирением у меня уже порядок. Только терпения еще не хватает»? Конечно, представить, что время для такой фразы наступит, никто из нас не может. Недостаточность терпения, молитвенной собранности, того самого смирения, которое у всех на устах, но, кажется, никто толком не понимает, что это такое… Отсутствие всех этих добродетелей представляется в виде некоей вечной недостаточности. И я бы убежал со страхом от человека, говорящего о себе, что он «весьма смирен».

Следовательно, рождается вопрос: так ли уж необходимо всякий раз на исповеди повторять эти священные очевидности? По умолчанию они должны быть понятны и исповедующему священнику, и пришедшему на исповедь человеку. По умолчанию вообще многое понятно. А если пришел на исповедь не в первый раз к одному и тому же батюшке, то тем более. Стоит ли, например, женщине, которой за 50, объяснять знакомому священнику, что ей не 19? Вряд ли. Разве что по принципу «а поговорить?».

Так, может, за скобками оставлять временами некоторые очевидные вещи, включая понятную и неизбежную нехватку у всех нас вышеупомянутых добродетелей?

Я просто спрашиваю и ничего не утверждаю.

Покаянные речи мирянина не должны отличаться избытком аскетических терминов: «полное послушание», «сведение ума в сердце», «непрестанный плач о грехах». Есть люди, в устах которых эти слова полны смысла. Но есть люди, которым слова эти произносить нельзя, поскольку ни смысла, ни цены, ни вкуса их они еще не знают. И когда человек говорит, что он «на молитве рассеивается», а «вера у него не огненная», и «сомнения посещают», то все это уместно время от времени, но никак не всякий раз, как затверженное наизусть стихотворение. Тогда лучше просто сказать: каюсь, что я не ангел.

У светлых ангелов вера огненная, молитва нерассеянная, уныния в помине нет, мирского страха и малодушия тоже. Нет усталости. А у меня все это есть. И еще кое-что есть. То есть я хочу быть как ангел, но у меня совсем не выходит. Даже ни капельки. В этом и каюсь. Да что там «каюсь»! От этого разрыва между желанием и действительностью можно впасть в уныние или отчаяться. Хочу жить на небе, а ползаю в грязи, и конца не видно этому болезненному разрыву. Из этого страдания рождается много проблем и, как результат, много отпадших душ.