Чтение онлайн

— Да нет, спасибо, — обреченно вздохнув, она соскользнула со стула — благо, второе кафе через дорогу.

Но и там, едва она открыла рот, официант отрапортовал:

— К сожалению, горячих напитков подать не сможем, машина сломалась!

— Да что ж это такое, — рабочий день у стажерки в Отделе градостроительства начинался через пятнадцать минут, а встречаться с патроном, не выпив кофе, не хотелось. Пивная рядом тоже оказалась закрыта, а рядом толпились возбужденные работники, у которых начало рабочего дня откладывалось. Оказалось, намертво заело решетку, которой задвигали дверь от воров. Ее тянули в несколько рук — но без толку.

Девушка неверяще покачала головой и заторопилась дальше. Оставалась еще маленькая американская забегаловка у самого банка — туда обычно доверху набивается студентов, и очереди дикие. Но едва переступив порог, по пустоте внутри и кислому лицу официантки она поняла, что и здесь не повезло.

Замечательно начинался понедельник.

У выхода со станции «Порт-Доре» стоял бомж и просил подаяния. Без особого энтузиазма просил: непроснувшаяся утренняя толпа милосердием не страдает. Потому он обрадовался сперва элегантной брюнетке, с любезным видом бросившей монету. А в следующий момент отшатнулся и закричал. Люди шарахались, разбуженные и испуганные пропитым криком. Кто-то позвал служащего, но бомж, уже затихнув, не смог объяснить, почему смерть вдруг посмотрела на него глазами итальянской туристки; отчего вдруг так дохнуло холодом. Несколько минут спустя он уж и сам думал, что допился, и только смотрел отупело на подаяние: пять франков чеканки 1936 г.

— Дамы и господа, просим немного подождать. Поезд встал из-за перебоев с электричеством, мы двинемся через несколько минут. Спасибо за понимание.

Пасажиры беспилотной четырнадцатой линии — единственной в Париже, что никогда не бастует — повздыхали, поудобнее устроились на сиденьях. Минутный обрыв тока в поезде — дело привычное.

Через пять минут самые нетерпеливые начали высовывать головы из дверей.

Через десять люди стали выходить, ругаясь под нос и соображая, на что пересесть.

Через полчаса сдавшийся громкоговоритель объявил, что движение прекращено до десяти часов утра.

Все составы четырнадцатой линии встали намертво, свет в вагонах погас — при том, что напряжение в проводах было. Механики не могли понять, в чем дело. Поезда просто отказывались ехать дальше. На конечной станции Сен-Лазар вспухло и забурлило.

Немолодой человек в пестром шарфе, стиснутый толпой на эскалаторе, ощутил, как в кармане вибрирует телефон. Выбравшись на поверхность, он собирался нажать на «перезвонить» — и взглянул на высветившийся номер.

И закашлялся.

Три буквы, четыре цифры — номер телефона в доме, где он жил с родителями. Когда он был совсем маленьким — ему не разрешали и притрагиваться к аппарату, но свой номер он все помнил. Покачав головой, человек нажал на «перезвонить» — но, как бывало в те времена, линии перепутались, и он попал на другой номер — тоже из прошлого.

«Одеон», ОДЕ восемьдесят четыре — два ноля [3] .

— После четвертого сигнала будет ровно десять часов ноль три минуты, — сказал полузабытый голос.

— Спасибо, — ответил человек озадаченно.

Группа громко, с присвистом щебечущей американской молодежи набилась в вагон на десятой линии. Кто-то отсчитал пять станций. На юнцов уже даже не косились — привыкли.

На пятой по счету станции двери открылись и старший из студентов выскочил на платформу. Остальные вывалились за ним. Загудело, зашипели смыкающиеся двери. Поезд уехал с платформы раньше, чем кто-то из американцев сообразил:

— Постойте, это же… эээ… Кройс-Роудж. А нам нужен Севр-Бабилон…

— Тьфу ты…

Место было странным: стены из когда-то белого кафеля зарисованы граффити вплоть до потолка, название — белые буквы на синем фоне — ободрано. В рамах угадывалась странная выпуклая реклама, тоже безнадежно замазанная. И тихо; необычно и неприятно тихо.

И темно.

Только сейчас туристы заметили, что кроме них на платформе нет ни одного человека.

— Где это мы?

Кто-то уже разворачивал карту метро, подсвечивал сотовым.

— Подождите, — встревоженный голос. — Здесь вообще нет такой станции!

В потолок ударило эхо. Будто отвечая ему, где-то гулко простучал поезд и стих.

— М-мамочки…

В разрисованной кафельной кабинке кажется, кто-то был. По крайней мере, в окошке виднелся темный силуэт. Но никому из туристов почему-то не хотелось к этой кабинке приближаться.

— Ну что вы перепугались, — сказал старший, который тем временем нашел на стене карту метро. — Вот же она, смотрите…

Подошли гурьбой: никто не желал оставаться в одиночестве. На подранной карте действительно был обозначен «Круа-Руж». Если б только сама карта не была такой странной.

— Поглядите, — сказал кто-то, — она же тридцать седьмого года…

Загремело; появился поезд, обдал резким холодным светом, не остановился.

Аэропорт — странное пространство: вроде бы принадлежит городу, но с другой стороны — совсем свободное. Связанное с городом только тонкими нитями тоски, ожидания и суеверия. Работающие там привыкли чувствовать такие нити, хотя вслух о них никогда не говорили.

Настроение в Руасси с утра было нервное. У диспетчеров на радарах пару раз мелькали координаты давно разбившегося бразильского рейса. Пилоты тревожились без причин — просто вдруг ушло ощущение чьей-то крепкой руки, держащей тебя за плечо. А на высоте десяти тысяч метров над землей такому ощущению придаешь значение. До того, чтоб отказаться лететь, дело пока не доходило. Отговаривались плохим днем, пеняли на перепады давления, но того, что творится неладное, уже не отрицали. Кто-то — из самых суеверных — связался с Бюро по работе с нематериальными сущностями

Бюро находилось в узком кривом переулке недалеко от Парижской мэрии. В невзрачном офисе пахло, как обычно во французских учреждениях — кофе, бумагой, пылью и озоном с принтера.

Секретарша Моник вытянула листок из факса и протянула Жозефу, главному инспектору Бюро.

— Пожалуйста. Теперь Руасси.

— Черт знает что, — сказал Жозеф; он только вернулся из метро, где битый час пытался успокоить перепуганных американцев. Ничего путного те ему не сказали; поезд, мол, просто открыл двери. Только ни один нормальный поезд на «фантоме» останавливаться не станет…

А теперь еще и это.

Шеф два дня назад взял отпуск и радостно уехал в Нормандию распивать кальвадос; Жозеф остался за старшего и начинал уже горько об этом жалеть.

Звонки и сообщения поступали с утра — секретарша едва успевала принимать. Впрочем, недовольной она не выглядела — Моник, женщина в годах и весьма в теле, была из тех натур, кто тайно обожает авралы и ЧП.

— Что только делается, — сказала она с явным предвкушением, — сперва кафе, потом метро, теперь вот это.

— А где Оливье?