Чтение онлайн

Брам помог отцу усесться в машину и усадил Хендрикуса на колени Рите. Вещи сложили в багажник, и Икки повез их на пляж.

— Когда я была молода, я не пропускала ни одного погожего дня, — сообщила Рита, сидя рядом с Икки и смеясь, как девочка, и Брам вдруг увидел, как сквозь маску старухи проступает ее юное, семнадцатилетнее лицо. — Вы не поверите, мальчики, но я привлекала к себе всеобщее внимание.

— Rosjnasj, — пробормотал Хартог.

— Что говорит ваш отец, профессор?

— Тетя Рита, он говорит, что вы до сих пор привлекательны, — «перевел» Икки.

Она, смеясь, затрясла головой и, не глядя на Хартога, сказала:

— Старый льстец.

Перебирая пальцами шерсть Хендрикуса, она задумчиво смотрела вдаль, словно мысленно листая альбом со старыми фотографиями.

— Я была упитанной девушкой. То есть я была стройной, но не тощей. Мужчинам это очень нравится. Должна сказать: я не была застенчивой. Моя мама провела множество ночей без сна из-за меня. И в армии — ах, как давно это было, мальчики, теперь никто на меня больше не смотрит.

— Izganizizo, — пробормотал Хартог.

— Он сказал: неправда, я смотрю, — быстро «перевел» Брам.

— Когда я остаюсь с ним, он иногда подолгу говорит без остановки, — сказала Рита. — Я ни о чем не жалею, может быть, только о том, что у меня было не так много бойфрендов. Хотя и тех, что были, оказалось достаточно. Но что считать достаточным в моем возрасте? Вы знаете, когда я с ним познакомилась?

— Нет, — сказал Брам. — Когда?

— Когда мне было тридцать. В тясяча девятьсот семьдесят девятом году.

Она уже рассказывала об этом, он несколько раз слушал ее рассказы. Но ей нравилось снова и снова повторять свою историю. А может быть, она забывала, что уже говорила об этом.

— Там, куда мы сейчас едем. На пляже. Я видела его раньше. У меня уже был бойфренд, лет тридцати, кажется. Нет, я не была трусихой. Тогда в моде были крошечные бикини. Мой был белый с черными полосочками. Очень мне шел, у меня был красивый, ровный загар. А May — May был хорош собой и мускулист. С красивой фигурой. Я и тогда очень много читала. А он лежал на песке, метрах в десяти от меня. На бордовом купальном полотенце. В какой-то момент, когда он повернулся на живот, я тоже оказалась на животе. И мы бросали друг на друга такие… шаловливые взгляды. Как обычно смотрят друг на друга молодые. Провоцирующие. А потом мы оба взяли в руки свои книги, и оказалось, что мы читаем одно и то же.

— И что это была за книга? — спросил Икки, он тоже знал ее историю наизусть.

— «Жизни Дьюбина». Бернарда Маламуда. [73] Он давно забыт.

— Кто? — спросил Икки.

— Маламуд. Бернард. Будь он жив, ему исполнилось бы в этом году сто десять лет. Я читала его рассказы, а тут выпустили «Жизни Дьюбина» в твердой обложке. May он тоже очень нравился. May не был интеллектуалом. Я изучала музыковедение, a May был электриком. Но он много читал. И он тоже знал Маламуда. Обожал его рассказ «Еврейская птица». Это я должна вам рассказать, история просто поразительная.

— «Еврейская птица»? — удивился Брам, этой истории он еще не слыхал.

— История ворона, которого зовут Шварц и который считает себя евреем. Он говорит на идише. Бежал от антисемитизма и ищет безопасного убежища в квартире, где живут евреи по фамилии Коэн. Но у Шварца не сложились отношения с отцом семейства Коэн. И в конце концов этот самый Коэн убивает еврейскую птицу.

— Что-то в этом есть очень израильское, — сказал Икки.

— May первым заметил. Он щелкнул по обложке своей книги и указал на мою. Тогда и я заметила. Мы расхохотались. Он подошел и сел рядом со мной. Оказалось, он прочитал дальше, чем я. Когда наступил вечер, мы пошли вместе обедать, а после я поехала к нему. Я уже знала, что May создан для меня. Навсегда. В первую ночь мы по очереди читали друг другу «Жизни Дьюбина».

Икки вел автомобиль к улице Айаркон, где стояли в ряд, глядя слепыми окнами на море, опустевшие отели.

— Я до сих пор много читаю, — продолжала Рита. — Они убили May двадцать лет назад. Возле Хеброна. — Время от времени она должна была повторять свои рассказы, словно боялась, что иначе они забудутся. — Он отвозил какому-то знакомому всякие электрические штуки. И у него лопнула шина. Они вытащили моего May из машины и переехали его. Потом бросили его в канаву и подожгли машину. Через несколько лет их накрыли в Дженине. Кроме них, погибло еще трое; те не были ни в чем замешаны. Но мне их не жалко. Подумать только — из-за лопнувшей шины. Смотрите, пляж!

Она знала, как должны были знать Икки и Брам, что широкая безлюдная полоса песка, вдоль которой они ехали, называется этим словом.

— Почти никого, — констатировала Рита, глядя на пляж. — Так что места много, мальчики! Те книги я до сих пор храню. Они стоят у меня в шкафу: «Жизни Дьюбина» и рядом еще раз «Жизни Дьюбина». Разве ты их не видел, Икки?

— Видел, — откликнулся Икки. — Только я всегда думал, что тебе подарили две одинаковые книги.

Эва — или Батья — ждала их перед дверями «Бич Плаза», у ног ее стояла картонная коробка. Брам вышел из машины, она не спеша поцеловала его в губы, потом он познакомил ее с Ритой. Икки, сидя за рулем, несколько секунд не сводил с Эвы глаз, словно подыскивая благовидный предлог, чтобы смыться.

Брам поднял коробку. Там были бутерброды, фрукты и две бутылки вина. Взяв Эву за руку, он подвел ее к полосе песка. Опершись на его руку, она разулась — очень по-женски, как показалось Браму: стоя прямо, сгибала ногу в колене, отведенной назад рукой сдвигала с пятки ремешок сандалии и позволяла ей соскользнуть. Он смотрел, как она ставит босые ноги в песок, как двигаются ее пальцы; она пошла вперед, оставляя за собой следы. Вместе они расстелили и расправили плед, рядом Икки воткнул в песок большой пляжный зонт и установил под ним кресло Хартога. Брам помог отцу выйти из машины, принес его на руках под зонт и усадил в кресло. Хартог, удовлетворенно бормоча, уставился на море. Рита нахлобучила ему на голову поношенную полотняную шляпу камуфляжной раскраски с широкими полями, отбрасывавшую тень на лицо.

В разных концах пляжа на песке сидели небольшие группы людей — ничего похожего на толпы, заполнявшие пляжи на пороге нового тысячелетия. Брам рассматривал отели: некоторые из них были превращены в жилые дома, в остальных персонал, заперев большую часть этажей, проводил время в курилках.

Эва обвила руками его шею.

— Оставайся со мной, — шепнула она ему на ухо, — даже если ты думаешь, что у меня не все дома.

Он кивнул и прижал ее к себе.

Она сделала бутерброды и разрезала их наискось, треугольниками. Семга с огурцом, клубника (где она это купила?), белое вино («один глоточек», — сказала она), и Брам задремал, лежа на теплом пледе, положив голову ей на плечо. Он проснулся минут через тридцать и увидел, что Эва сидит на песке, обняв руками колени, рядом с Ритой и кивает задумчиво, слушая ее рассказы. «Здесь мы встретились с Мау», — донеслось до него.

Он оперся на локоть. Икки стоял, облитый светом склонявшегося к закату солнца, и у ног его плескались волны; Хартог дремал в кресле, под которым лежал Хендрикус; Рита дошла до истории с проколотой шиной May, и Эва взяла ее за руку. Эва пока ничего не объяснила, но, если даже она и была немного не в себе, — какая разница, это-то, скорее всего, он сможет пережить.

Когда солнце зашло, Брам отвез отца домой. Он заказал обед по телефону, потом помыл Хартога и уложил его в постель. Рите он пообещал, что завтра приведет для нее в порядок свою спальню, потому что теперь она проводила у него больше времени, чем в собственной квартире.