Чтение онлайн

— Он еще очень слаб, профессор.

— Это совсем нетрудно, Хаим.

— Я ничего не знаю, — прошептал Хаим почти беззвучно.

— Мы хотим показать тебе один портрет. Может быть, ты…

— Я ничего не видел. Ничего.

— Похоже, мы знаем, кто это был…

— Ракета, — сказала Сира, — было официальное сообщение.

— Хаим?

Плоцке прикрыл глаза, а жена склонилась над ним, словно собираясь защитить мужа от Брама и Икки.

— Ему нужен покой, профессор. Поговорите с ним через несколько недель, когда он окрепнет.

Она была некрупная, но мускулистая и спортивная женщина, ясно было: такая вполне может дать сдачи.

— Хаим? — снова спросил Брам.

Плоцке взглянул на него и покачал головой.

— Я был в шоке, профессор. Извините, я был не вполне…

Брам переглянулся с Икки, тот напряженно кивнул, и Брам понял: Икки не намерен отступать.

Развернув компьютерную обработку детской фотографии Яапа де Фриса, Икки поднял листок повыше. Красивого юношу лет двадцати, светловолосого и голубоглазого, с волевым подбородком легко было принять за выходца из Норвегии или Швеции, только Y-хромосома в его крови указывала на длинную череду предков — пугливых евреев из восточноевропейских гетто; он мог бы быть честолюбивым молодым банкиром или профессиональным теннисистом.

Плоцке закрыл глаза и отвернулся.

— Он хочет спать, его нельзя беспокоить, — сказала Сира.

— Хаим? — включился Икки. — Хаим, если ты сейчас не откроешь глаза, значит, ты ответил «да», ладно? Ты не откроешь глаза?

Хаим лежал неподвижно, прислонившись к жене, делая вид, что ничего не слышит. И не открывал глаз.

Сира склонилась над ним, словно пытаясь отгородить мужа от надоедливых посетителей.

— Вам пора уходить. Недели через три я сготовлю для вас дыню с куриными крылышками — коронное блюдо нашей семьи. А сейчас Хаиму надо поспать.

В коридоре Икки шепнул:

— Он ведь так и не открыл глаз, а?

— Похоже на то, — устало отозвался Брам.

Они пошли к выходу.

— Это точно он! Яап де Фрис!

— Скорее всего, да.

— Черт побери, Брам! Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю.

— Ты знаешь, что я имею в виду.

— Понятия не имею, — ответил Брам. Ему надо было увидеть Эву. Лечь с ней рядом, заснуть и проспать несколько лет.

— Нечего изображать из себя идиота. — Икки схватил Брама за руку и заставил остановиться. — Брам, тот, кто взорвался на блокпосту, был в две тысячи восьмом году зарегистрирован как пропавший ребенок. В ту же группу входит еще один пропавший ребенок, твой сын. Вероятность того, что это случайное совпадение, равна вероятности того, что мне в голову сию минуту врежется метеорит!

— Мы должны сообщить Балину, что смогли идентифицировать того парня. А все остальное…

— Твой сын жив, Брам. Это — это мое предчувствие, оно появилось у меня после того, как мне сделали протезы. Я думаю, такие металлические штуки могут принимать какие-нибудь волны или черт его знает что. Я — человек-антенна. И я думаю, что твой сын…

— Ты симпатичный мешугинер, Икки, но всему есть предел, есть вещи, которых нельзя говорить людям.

— Почему ты не хочешь этого видеть?

Брам в бешенстве схватил Икки за руки и, наклонившись поближе, прошептал:

— Моего малыша убили шестнадцать лет назад! Такова истина! Истина, с которой я не могу примириться! И о которой ничего не хочу знать! Которая медленно-медленно вползает в мое тело и мозг и которой я не могу посмотреть в глаза! Не своди меня с ума! Я знаю, как это бывает! Оставь меня в покое!

— Господи, Брам…

Брам повернулся к нему спиной и быстро пошел по коридору к выходу. Пациенты в халатах и тапочках, наблюдавшие Брамовы безумства, расступались, давая ему дорогу. Охранники появились в дверях дежурки.

У австралийского «ровера» Брам закурил. Ему казалось, что вокруг поют птицы. В небе над его головой медленно набирал высоту аэробус.

— Извини, — услыхал он позади себя голос Икки. — Я никогда не буду делать того, что причиняет тебе боль.

Брам повернулся к нему, он знал, что вел себя совершенно неприлично:

— Это ты меня извини. Я не должен был так…

— Иногда во мне просыпается необоримый энтузиазм, — виновато пробормотал Икки.

— Энтузиазм — это замечательно. Ты — неугомонное сердце «Банка», Икки.

— Я только хотел тебе помочь.

— Я знаю.

— Ты нашел какие-то имена?

Брам положил ему руку на плечо:

— Слово «остановись» тебе незнакомо?

— Нет.

— Я не нашел имен, — соврал Брам.

— Ладно, я так и думал.

Икки явно расстроился. Потом пожал плечами:

— Поехали в «Банк»?

— Поезжай один. Мне надо еще кое с кем поговорить.

Браму пришлось ждать, пока Айзмунду удастся, потеснив пациентов, выкроить несколько минут свободного времени. В зале было тепло, несмотря на кондиционеры, а народу набилось столько, что Браму вспомнился Бен Гурион в прошлые, счастливые времена, полный пассажиров, ожидающих рейсов на Нью-Йорк или Париж. Правда, в Корпусе Беренстайна не было туристов с чемоданами, резвящихся детишек и мамаш, баюкающих младенцев, — только старики в сопровождении своих состарившихся потомков. Зато посетителей оказалось больше, чем стульев. Старики приходили в основном сюда, и потому «Беренстайн» сделался самым оживленным местом во всем комплексе «Шеба». А в детской больнице пустовали целые отделения. Макс прав: надо рожать больше детей, из любви друг к другу и ради страны. Но способен ли кто-то возродить свои мечты и передать их детям? Что сделали евреи для того, чтобы повернуть ход Истории? Брам десятки раз объяснял это студентам. В 70-м году Новой эры римляне разрушили Храм. Прошло шестьдесят два года, и Бар-Кохба поднял восстание против римлян, подавленное через три года. Римский историк и сенатор Дион Кассий Кокцеан, написавший в третьем веке «Историю Рима», сообщил о пятистах восьмидесяти тысячах погибших евреев, добавив, что иудеи все еще почитают свои ценности. Тора была символически сожжена на развалинах Храма. А имя «Иудея» — страна иудеев — заменили именем «Сирийская Палестина», словно евреи никогда не побеждали филистимлян. Иерусалим переименовали в Элию Капитолину, [83] и евреям запретили там появляться. 1816 лет евреи мечтали о возвращении. Как долго смогут они выносить эту жизнь? Брам предполагал, что процесс должен завершиться к 2048 или к 2070 году, когда исполнится ровно два тысячелетия после разрушения Храма. Все, кто мог уехать, — уехали; почему он остался? Они с отцом давным-давно могли свалить в Австралию. Отец был крупным ученым, активно работавшим до тех пор, пока — пять лет назад — болезнь не лишила его разума. Университет в Брисбене, где жило много израильтян, десять лет назад послал Хартогу приглашение, но он не захотел уезжать, желая досмотреть этот смертельный забег до конца. В ту пору Брам не мог существовать самостоятельно — призрачный остов, не тонущий лишь благодаря железному режиму Хартога. В те годы он утешался лишь мыслью о том, что всегда может нырнуть в последний раз и пойти на дно. Но Хартог непрестанно подстегивал его: поднимал в определенное время и отправлял выгуливать Хендрикуса, заставил устроиться на работу в университет (Брам сперва работал консьержем, а после, когда смог нормально читать, консультировал нескольких соискателей). Брам плавал в бассейне университетского спорткомплекса и принимал лекарства, много разных лекарств.

— В лекарствах — спасение человечества, — говорил Хартог. — Надо только знать, сколько принимать и когда. Мозги — это необыкновенные электрохимические лаборатории, и при помощи правильных лекарств ими можно управлять.

— А душа? — спросил его однажды Брам.

— На ней ты сидишь, — отвечал Хартог. — На твоем тохесе. [84]

Брам улыбался своим мыслям, пока ждал очереди среди стариков, пришедших за новым сердцем, почкой, искусственной костью. Грубость Хартога часто бывала остроумной, и нередко благодаря этому усиливался эффект высказанной им точки зрения. Но в то же время он мог жестко, безжалостно высказываться по самым незначительным поводам. Браму хотелось бы спросить его про Сола Френкеля.

Через тридцать пять минут прогудел бипер, который Брам получил в регистратуре, когда записывался в очередь. Айзмунд, маленький и сгорбленный, ожидал его в своем кабинете стоя, чуть покачиваясь, опершись на палки.

— Садитесь, господин Маннхайм. Что-то случилось?

— Ничего особенного, отец чувствует себя прилично, так же, как в последние месяцы.

Порядок на столе у Айзмунда был отменный. Бумаги разложены ровными стопками, стаканчик с остро очиненными карандашами, графин с водой и три стакана.

— Что привело вас сюда?

— Много ли больных принимают то же лекарство, что и мой отец?

— У нас — восемьдесят человек.

— И какая дозировка?

— Для каждого пациента разная.

— Что случится, если удвоить дозу?

— Что вы имеете в виду?

— Есть ли вероятность, что у моего отца благодаря этому наступит просветление?

— Это может привести к его смерти, — ответил Айзмунд и поглядел на Брама с подозрением. — Зачем вам это?

— Я хочу поговорить с ним.