Чтение онлайн

— Не тебе о моей жизни судить, козел вонючий!..

Кощеев неловко тюкнул Брилева тростью. Силы, конечно, были не те... Тот легко отбил удар рукой, отобрал у старика тяжелую трость и резко ударил его в висок.

Потом еще раз. И еще...

Кощеев вскрикнул, упал и остался лежать без движения. Брилев наклонился, пощупал старику пульс. Распрямился и сказал: «Ни хера себе!»

Вдали раздался свисток сторожа. Брилева словно молния поразила, он весь скособочился, закрыл зачем-то голову руками... но быстро сообразил, что это лишь сигнал о скором закрытии сада.

Волоком дотащил тело Кощеева до Лебяжьей канавки и спихнул его в воду.

Туда же выкинул трость...

Руки его почти не тряслись. Он быстро прошел по крайней аллее, разминувшись со сторожем и нарядом милиции, который как раз отходил в другую сторону от пруда.

Из ажурных ворот он вышел, никем не замеченный.

Лихо!..

Брилев даже ухмыльнулся — вспомнил анекдот, как поручик Ржевский гулял с барышней по Летнему саду.

— Поручик, вы хотели бы стать лебедем?..

— Голой жопой в мокрую воду?! Бр-р-р... Ни за что!

В прошлом директор молочного магазина, что на углу, а теперь его владелец (ныне магазин был позиционирован как «мини-маркет») и хозяин еще двух или трех близлежащих торговых точек пятидесятилетний толстяк Иван Солодунов слыл самым богатым человеком в подъезде.

Несколько лет назад он прикупил к своей трехкомнатной квартире соседнюю двухкомнатную и являлся теперь обладателем настоящего «пентхауза» на последнем этаже.

Сейчас он сидел, развалившись, в кресле, в ярко-красном спортивном костюме (это был фирменный «Adidas», Иван Тимофеич не любил подделок, особенно после того, как сильно «попал», купив сдуру партию китайского барахла с надписью «Adidos»). Сидел и пил пиво из жестяной банки. Черемыкина стояла перед ним в стареньком домашнем платьице, неловко скрестив руки на груди.

— Две тыщи, соседка, деньги немалые... — тянул Солодунов нутряным басом. Было впечатление, что заговорил большой цинковый бак.— Очень немалые деньги, соседка, две тысячи долларов...

Он был уверен, что мысль, повторенная дважды, лучше усваивается.

— Так ведь посадят его, дурачка,— всхлипнула Черемыкина.— На три года, может быть!..

— Зато поумнеет,— предположил сосед.— Будет время для размышлений.

— Да какое там, Иван Тимофеич!.. Он же под дурное влияние — за пять минут... Бандитом вернется, вся жизнь насмарку...

Солодунов помолчал, подумал.

— Воспитывать надо было с детства, а то много воли дала. Да, с детства воспитывать, а воли — не давать! Пороть!

— Когда воспитывать-то, если на фабрике в две смены ишачила... — смахнула слезу Черемыкина.— Одна ведь, без отца, его растила. Да и неплохой он парень, дурной только малость... Пропадет!

Солодунов опять задумался.

— Иван Тимофеич, миленький, помогите. Больше некому!..

— Ты думаешь, мне деньги с неба валятся?.. Или в «Поле чудес» выиграл?.. Все своим трудом, своими руками! Без сна и продыху. Добро не приходит само!

Добра в гостиной было и впрямь — выше крыши. Одну стену полностью занимали шкафы с хрусталем — увлечение прежних лет. Противоположную — хобби недавнее: стеллажи с продукцией Ломоносовского фарфорового завода. Тарелки, чашки, пастушки, собачки, барышни и крестьянки. Фарфор, как и хрусталь,, стоял плотно, как солдаты на параде.

На широком подоконнике теснилась коллекция кактусов. Этим — Черемыкина знала — увлекалась солодуновская супруга.

Еще на одной стене висела шкура медведя (считалось, что хозяин «взял» косолапого собственноручно), поверх медведя — пара сувенирных дуэльных пистолетов дантесовских времен.

— Я отработаю, верну,— быстро пообещала Черемыкина.— Вы не сомневайтесь...

Солодунов внимательно и нагло осмотрел Черемыкину с ног до головы. Как барышник лошадь на ярмарке.

— А фигура-то у тебя еще ничего... — одобрительно подметил он.— Сохранилась фигура-то у тебя...

Владелец торговых предприятий похотливо облизнулся.

— Да что вы, какая там фигура,— засмущалась Черемыкина.

— Не скромничай, соседка. Все при всем. Фигурка-то сохранилась, да...

О самом хозяине квартиры сказать такое было трудно. Живот его вываливался из кресла, словно тесто.

— Иван Тимофеич, помогите! — снова шмыгнула носом Черемыкина.

— Ладно, уговорила,— Солодунов хлопнул ладонью по подлокотнику.— Только будешь ко мне приходить по вечерам уборку делать. Моя-то сейчас в Ялте, в санатории дыхание лечит. Пыль даже протереть некому, а я во всем чистоту и порядок люблю. Ну как, согласна?..

Солодунов пристально глянул в глаза Черемыкиной. Та стушевалась.

— А как долг отдашь, так все. В полном расчете. После того, как долг-то отдашь.

— Ну что ж, пыль так пыль,— согласилась Черемыкина, быстро взвесив в голове свое безнадежное положение.

— Тогда здесь посиди-подожди.

Солодунов не без труда поднялся и протопал в дверь, ведущую в недра квартиры. Черемыкина присела на краешек стула. Стала разглядывать комнату. Фронт работ, так сказать. Пыль ведь, наверное, тоже все-таки вытирать придется...

Солодунов вернулся с пачкой блекло-зеленых долларов. Протянул соседке:

— На, пересчитай...

— Что вы, Иван Тимофеевич, я верю...

— Пересчитай, я порядок люблю,— повысил голос Солодунов.— А деньги они тоже... счет любят!

Черемыкина зашелестела купюрами, а Солодунов вытащил початую бутылку коньяка, две рюмки, разлил... Изобразил на лице тяжелое подобие улыбки.

— Давай, Люся, договор наш обмоем.

Солодунов ни капельки не нравился Черемыкиной, но «Люсей» ее много лет уже никто не называл.

Стукалов плевал в потолок съемной «однушки» в районе Балтийского вокзала, размышляя, как провести вечер. Плевок до потолка никак не долетал. Дельных мыслей по поводу вечера тоже не возникало. Хорошо бы сходить куда-нибудь в бар на Невском, познакомиться с «центровой» девчонкой, потанцевать там, трали-вали, в гости зазвать...

Но денег не было. Причем не только на бар или на модный клуб «Платформа», в котором его дружок Брилев побывал, если не врал, уже трижды (а чего ему врать — отец «зеленью» исправно снабжает!). Стукалов не мог наскрести даже на привокзальное кафе «Уют», где тоже гужевались девчонки — не такие стильные, как «центровые», но все же...