Чтение онлайн

Многие из сформировавшихся в те годы организованных преступных сообществ удачно присоединились к процессам приватизации, первоначального накопления капитала и трансформировались в мощные финансово-политические империи. До настоящего времени не закончились предварительные расследования и судебные процессы над группами лиц, обладавшими в девяностые годы силовым влиянием над крупными городами и целыми регионами.

XXI век пришел в Россию с новым типом взаимодействия интерпретаторов, правоприменителей и субъектов насилия. Начался период расцвета правоохранительных органов, многочисленные службы которых за пятнадцать лет настолько укрепили свои позиции в механизмах государственной власти, что теперь все значимые решения в государстве принимаются только сотрудниками (бывшими или действующими) этих органов общественной и государственной безопасности.

Новая расстановка сил между иерархиями правоприменителей, интерпретаторов и субъектов насилия будет существовать ближайшие десятилетия, а современные политические технологии могут продлить (законсервировать) ее надолго. Вкратце существо взаимодействия между интерпретаторами, правоприменителями и субъектами насилия можно охарактеризовать следующим образом:

1. Верхний эшелон в иерархии субъектов насилия занимают правоохранительные органы и другие структуры исполнительной власти, ведающие вопросами безопасности государства.

2. Эти же субъекты выполняют основные объемы правоприменительной деятельности.

3. Организованные преступные сообщества не выдерживают конкуренции с сотрудниками правоохранительных органов и функционерами публичной власти. Тем не менее влияние так называемых криминальных авторитетов сохраняется для некоторой части населения. В большинстве регионов между субъектами публичной власти и «авторитетами» достигаются локальные договоренности об условиях их сосуществования.

4. Суд как de jure верховная инстанция в иерархии правоприменения становится все более формальной стадией уголовной юрисдикции. Инквизиционный подход современного уголовного судопроизводства сводится к уточнению объема обвинения, одобрению выводов следственного органа и выбору наказания в дискурсе требований прокурора.

5. Суд является высшим интерпретатором права, но содержание своего толкования он согласовывает с субъектами исполнительной власти.

6. Неофициальное доктринальное (профессиональное, научное) толкование права используется правоприменителем только в случае его совпадения с усмотрением правоприменителя.

Вполне возможно, что сложившееся в современной России соотношение интерпретаторов, правоприменителей и субъектов насилия наиболее полно отвечает интересам стабильности публичных правоотношений. Даже если все три означенные функции будет осуществлять не одно лицо, степень взаимодействия между оперативным сотрудником, следователем, прокурором и судьей становится настолько плотной, что они взаимно дополняют друг друга в обвинительной функции. При таком типе отношений внутри уголовного судопроизводства обществу (обычным людям) следует относиться критически к действию принципов состязательности процесса, презумпции невиновности, равноправия сторон и т. п., стараться не нарушать закон и не спорить без надлежащей подготовки с субъектами публичной власти.

Без упорядоченной иерархии субъектов насилия коммуникация участников правоотношений по поводу их прав, свобод и обязанностей перестает быть правовой. Соотношение между иерархиями субъектов насилия, правоприменителей и интерпретаторов вырабатывалось постепенно, оно является итогом социальных договоренностей, отражает расстановку сил и средств в социуме. Обладание реальными свободами может быть основано только на взаимодействии индивидуальных нормативных систем, признающих общие правила нормативности, включая систему принудительных мер. Система социально-нормативных правил поведения между субъектами, обладающими коррелятивными правами и обязанностями становится правовой только в случае признания единообразных иерархий органов насилия, правоприменения, интерпретации права. Скрытые связи в этих иерархиях должны быть опубличены для осознания населением действительного масштаба своих свобод.

Пестрое многообразие представлений о праве в значительной степени связано с тем, что за ними скрывается единая и сложная реальность, которая с трудом поддается описанию в сжатом и компактном виде. В результате различные объяснительные модели и схемы, имеющиеся варианты и способы понимания права, по существу, дают отражение лишь отдельных фрагментов этой реальности. Но если попытаться свести их воедино (что и пытаются проделать «интегративные» теории права), то вместо ожидаемой целостной картины чаще всего получается нечто более или менее эклектичное.

Так, по версии марксизма, вся правовая реальность – не что иное, как побочный эффект производительных сил и производственных отношений, слабый отклик или эхо тех судьбоносных процессов, которые творятся в экономической жизни общества; теория естественного права приписывает праву природную реальность; психологическая теория права находит свое законченное выражение в правовом солипсизме Л.И. Петражицкого, который отрицает наличность правовых явлений где-либо, кроме индивидуального человеческого сознания. Реальность права находят также в историческом процессе, в социальной коммуникации (диалоге), во властеотношениях и т. п.

Реальным можно считать все то, что воспринимается как нечто объективное, существующее с высокой степенью самостоятельности, при этом воздействующее на чувства и поведение мыслящего субъекта. Таким образом, реальность должна быть относительна активна, действенна, она не оставляет человека безучастным, а принуждает считаться с собой.

Если задаться вопросом, в чем же солидарны между собой все конкурирующие варианты правопонимания, то этим пунктом общего согласия можно признать идею права как особой меры. В любом своем значении право рассматривается как отмеривающее, дозирующее, регулирующее, разграничивающее начало. Юридический опыт всегда базируется на представлениях о границах дозволенного, о надлежащей процедуре действий, о строгом следовании определенным нормам – разногласия, по сути, касаются лишь природы и масштабов этой меры, но не самого факта ее существования.

Другим, хотя и не столь очевидным свойством права является его способность к образованию собственного мира, понимаемого в обоих смыслах – и как обособленная живая система, и как свободное от войны состояние.

Так или иначе, самая обобщенная и усредненная модель права неизбежно основывается на идеях границы и формы, поскольку соблюдение мер и созидание миров в равной степени несовместимы с аморфностью, беспредельностью и хаотичностью.

Одним из основных преимуществ коммуникативного подхода к праву является то, что он позволяет перейти от упрощенной схемы правового регулирования как одностороннего процесса к рассмотрению права в качестве сложного полисубъектного взаимодействия, тем самым вводя в круг факторов, подлежащих изучению, не только волеизъявление одного из субъектов, но и ответную реакцию на него; другое достоинство данной концепции состоит в том, что коммуникативный подход позволяет в полной мере учесть обменную природу права.

А.В. Поляков определяет правовую коммуникацию через нормативное взаимодействие лиц на основе интерпретации социально легитимированных текстов и реализации присущих им прав и обязанностей, при этом исходя из эйдетического приоритета правомочия [219] . Эти критерии правовой коммуникации, как представляется, носят содержательный характер, поскольку могут быть и не явлены в непосредственном наблюдении. Для построения системы критериев их необходимо дополнить признаками, относящимися к форме правовой коммуникации, т. е., условно говоря, ее морфологическими аспектами (учитывая сложившуюся в ряде гуманитарных и естественных наук традицию применения предложенного И.В. Гете термина «морфология» к учению о форме и внешнем виде изучаемых явлений [220] ).

Форма применительно к правовой коммуникации представляет собой внешний способ ее бытия, очертание, границу между нею и другими видами социальной коммуникации. В качестве содержания правовой коммуникации выступают конкретные требования, дозволения, запреты, юридические суждения и решения.

Согласно философии томизма, форма не отличается от идеи: «В самом деле, «идеей» по-гречески называется то же, что по-латыни именуется «формой» [221] ; при этом форма предшествует возникновению вещи, либо в силу ее природы (например, огонь порождает огонь), либо как образец в уме ее создателя (например, форма дома – в уме архитектора) [222] .