Чтение онлайн

Иная проблема - несовпадение терминологии. Мы должны с прискорбием констатировать, что ни русский язык, ни славянский не вмещают в себя все богатство греческой святоотеческой терминологии. Увы, наш русский богословский язык много беднее греческого. Конечно, это решаемая проблема, но она есть. Так, тема воли в русском описывается с помощью слов воля, произвол, желание, хотение, а в греческом в этой теме задействовано до пятнадцати слов. Проблема богословски верного осмысления и перевода ставится во многих случаях на первое место.

Еще пример - греческое слово "". На русский оно переводится и как сознание, и как совесть. По объему использования в святоотеческих трудах первое значение не имеет большого значения, ибо важность понятий, за ним стоящих, не осознавалась в ту эпоху. Для нас же в психологическом смысле это слово приобретает важнейшее значение.

Но проблема, конечно, не в самом языке, а в богатстве опыта и мысли. Мы не только должны думать о переводе, но более всего об истинном и тождественном опыте, который и является основой богословия. Вот почему нам важны опыт и тексты святителя Феофана Затворника. Он не столько перевел "Добротолюбие", сколько изложил его. Он передал нам суть этого опыта изнутри. Но нам важен и сам текст "Добротолюбия" не менее, чем смысл. И потому его новый, как говорят сейчас, академический перевод - дело ближайшего будущего.

2.3. Методологические принципы

Еще раз следует напомнить, что сформулировать методологические принципы весьма трудно; следует говорить лишь об их предварительном обозначении.

Под методологическим принципом здесь следует понимать подход к предмету исследования, средства, способы анализа, само мышление, отношение к феноменологии и методике рассуждения. Для православной антропологии такие принципы являются изначально внешними, но в результате освоения дисциплины они становятся ее внутренним опытом. Поскольку православная антропология является богословской дисциплиной, постольку и ее методологические принципы лежат в сфере догматического богословия.

2.3.1. Христологический принцип

Христологию по праву можно назвать фундаментальной основой православной антропологии. Все самое главное о человеке мы можем найти здесь, хотя и в сокровенном смысле. Учение о Христе Иисусе - Богочеловеке, Сыне Божием и Сыне Человеческом - раскрывает подлинную суть человека, его подлинную природу, которой мы, увы, не обладаем, но которая нам была дана.

Можно сказать, что Христос для нас Тот настоящий, "идеальный" человек, по которому можно было бы понять человека, если бы это было вполне возможно. Но Христос есть Бог, и Божие открыто человеку лишь отчасти. Христос остается для нас Тайной, Тайной Боговоплощения. Но явление в мир Христа более всего раскрывает нам самих себя - людей. Нет в духовном мире более истинного "окна" в подлинную антропологию, чем человечество Иисуса Христа. В Нем мы видим себя, как если бы не было бы грехопадения, если бы человек был с Богом всегда. Хотя природа во Христе - не Адамова, но Давидова. Это значит, что Бог воспринял падшую человеческую природу, будучи не причастен греху. Как пишет святитель Григорий Богослов, Бог, когда сотворил человека:

"...даровал нам лучшее, а теперь (т.е. во Христе.
– А.Л.) восприемлет худшее" [2].

Эту максиму святителя можно повернуть в антропологическом смысле: Христос показал человеку в его падшей природе, каков он, человек, в первозданной. Христос - это богословское откровение о человеке. Чтобы понять человека, нужно "вглядеться" в Христа.

"Если вы хотите узнать, что такое человек... воззрите к престолу Божию, и вы увидите там сидящего одесную Бога, одесную Славы ЧЕЛОВЕКА (выделено мной.
– А.Л.) Иисуса Христа..." [3] (Митрополит Антоний Сурожский)

Человечество Иисуса Христа было в первые века христианства богословской проблемой, ибо человеческой мысли нужно было пройти через искушение ересями, чтобы твердо усвоить: Христос и человек, и Бог. Причем человечность Христа так же как и Его божественность нужно было "доказывать". Все Евангелия говорят о Его человечности и о Его божественности.

"...Бог... настолько стал человеком, что неверующие и Богом Его не считали" [4] (Преподобный Максим Исповедник)

Для "неверующаго" взгляда человечность Христа как бы заслоняет Его Божество. Но нам это открывает подлинную антропологическую реальность. Христос действительно настолько человек, что мы можем говорить о христологической антропологии. Более того, для нас она стоит в центре нашей дисциплины.

На этом приходится настаивать, ибо часто антропология основывается на Адаме. Действительно, православная антропология должна быть библейской. Доля изучения первых глав книги Бытия слишком велика, чтобы не заметить важности Библии. Но подход к "шестодневу" должен определяться не Адамом, а Христом. В чем разница? В том, что Адам - это прошлое человека, а Христос - его будущее.

Человечество Адама есть сложная антропологическая проблема, но не в смысле сомнения в ней, а в смысле метода исследования. Во-первых, мы слишком мало знаем о первозданном человеке. Во-вторых, его от нас отделяет в несколько раз больше времени, чем от Боговоплощения. В-третьих, Адам не обладал духовно-нравственным совершенством, почему и стало возможным его падение, а Христос показал высоту небесного и божественного в человеке. Наконец, Христос не только показал нам человека, но и, что самое главное, спас человека, возвел его в небесное достоинство, чего Адам не сделал, оставив нам, наоборот, падшую природу. Таким образом, христианская антропология много превосходнее ветхозаветной, хотя и не отвергает последней. Поэтому, когда мы говорим о библейской антропологии, надо всегда уточнять, имеем мы в виду новозаветную или ветхозаветную. От такого уточнения будет зависеть парадигма нашего исследования.

Требуется еще одно уточнение методологии, прежде чем перейти к другому аспекту темы. В святоотеческой антропологии изобилует троическая аналогия. Человек мыслится созданным трехчастным, или трехсоставным. Это опирается на библейское откровение:

Быт.1:26: И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему [и] по подобию Нашему...

Если понимать "по образу Нашему" как образ Троицы, тогда в человеке также должна быть некая троичность. Такое предположение вполне закономерно. Что нам известно о Боге? Что Он Един по существу и Троичен в Лицах. Что из этого можно перенести на человека, коль он создан по образу Его? Единство существа к человеку не подходит, ибо

Быт.2:7: И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лице его дыхание жизни...

что предполагает двучастность природы, а не "единосущие". А вот "троичность" перенести можно, ибо человек сложен, многосоставен (см. следующую главу).

Сравнивая дихотомические схемы состава человека и трихотомические, мы увидим разницу рассмотрения, но это в будущем (см. главу восьмую "Образ Божий"), а пока скажем только, что "троичность" человека может пониматься и по-другому. По-другому может пониматься и образ Божий. Но нужно констатировать, что идея трехчастности получила в святоотеческом богословии почти полное признание.

"Трехчастным зрится и созданный Им образ - человек, душею, умом, и словом поклоняющийся Самому, создавшему..." [5] (Преподобный Никита Стифат)

"В силе, жизненности и действенности Триединства мы имеем идеальное совпадение догмата с истиной и жизнью, а всякий критический адогматизм характеризуется отсутствием онтологии и удалением от Истины. Отсюда - значение истины Триединства, как синтетического суждения a priori для дедукции и индукции" [6] (А. Позов)

Иной была точка зрения профессора С. Троицкого:

"В сравнении... с жизнью Троицы нужно иметь в виду не тождественность чисел, а самый вышеличный характер жизни" [7].

Интересно, что троичность как принцип употребляется отцами для описания состава человека, но если речь заходит о глубинных, т.е. духовных, процессах, то чаще говорится о подобии Христу. И в этом отличии метода рассуждения и раскрывается значение христоцентричности нашей антропологии. Итак, православная антропология - по преимуществу христологическая дисциплина. Отсюда понятно, какое значение для нее приобретают как тексты Нового Завета, так и христологический догмат. Халкидонское вероопределение находится в центре догматической базы антропологии. Наш интерес не только к самому догмату, но и к рассуждениям отцов собора, подготовительным документам, дискуссиям и толкованиям отцов последующих веков. Удивительно, но и в XX в. богословие вновь и вновь обращается к халкидонскому догмату в поисках ответов на новые вопросы.