Чтение онлайн

Аврам был девяноста девяти лет, и Господь явился Авраму и сказал ему: Я Бог Всемогущий; ходи предо Мною и будь непорочен (Быт. 17: 1); И сказал Господь Моисею: взойди ко мне на гору (Исх. 24: 12). В Новом Завете: Дух сказал Филиппу: подойди и пристань к сей колеснице (Деян. 8: 29). Между тем, как Петр размышлял о видении, Дух сказал ему: вот, три человека ищут тебя (Деян. 10: 19); Дух сказал мне, чтобы я шел с ними, нимало не сомневаясь (Деян. 11: 12) и т. п. Здесь действующим лицом является Бог, и Он действует, вполне удовлетворяя позитивистским требованиям. Дух сказал, потом дал дар чудотворения, развел в стороны море – это и есть поле чувственного восприятия мира: все внятно, наблюдаемо и даже опасно. Если бы материалисты XIX века присутствовали при веренице мощнейших чудес Ветхого Завета, они бы перестали быть атеистами, а позитивистами – нет.

Но если в современных реалиях мы не видим библейских чудес с поглощением недрами земли Дафана и Авирона (Чис. 16: 32), воскрешением мертвых и т. д., то атеизму, обосновывающему себя позитивистски, остается только резюмировать: Бога нет, ибо мне на ухо Он ничего не шепчет, хороших людей чудесно не исцеляет, а плохих чудесно не закапывает. Тогда вера ринется доказывать, что Бог не «во гласе трубне», а глубоко в душе, очень глубоко, тем самым отрицая подлинную основу катехизисного христианства – «сверхъестественное Откровение».

Мы давно боимся собственного духовного опыта. Запуганность «прелестью» ввергает нас в противоположную крайность – позитивизм в духовной жизни. Сегодня фраза «мне Бог сказал…» вызовет усмешку прежде всего у православных. Обилие же подобных фраз в Писании мы, по позитивистскому истолкованию, приписали чуть ли не звуковому эффекту. Нам кажется странным, когда личное озарение Петра или Павла сами они в Писании прямо называют гласом Божиим. И если не Бог водил зубилом по каменным скрижалям, то Декалог почти теряет истинность в глазах недоверчивых к духовному опыту верующих: неужели это личные догадки Моисея, сорок дней сочинявшего заповеди на вершине Синая? «Нет», – ответят верующие позитивисты. «Только так и возможно», – скажут верующие интуитивисты.

Безусловно, опасность «слева» – со стороны всеотрицающего нигилизма – есть, но почему мы не видим симметричной опасности «справа» – со стороны материалистического понимания библейской истории? Преподобный Дорофей пишет: «Я не видел большего безумия, чем монах, доверяющий своим чувствам» – но сам советует послушание старцу, доверяющему своим чувствам. Нам никуда не деться от рискованного доверия своим религиозным чувствам. Светлые попытки спрятаться за Писанием или корпусом святых отцов не избавляют от необходимости распознавать «что это было?». И вслед за гласом Бога, ищущего Своего Адама, спросить: «Господи, это Ты?»

Мы стоим перед необходимостью признать интуитивность познания всех видов Откровения Божия и вместе с тем его подлинность, явленную в Писании и у святых отцов. В качестве примера древнего отношения к интуитивному откровению приведу фрагмент из «Древнего патерика»: к авве Силуану пришли три отца, желая видеть отшельников в кельях, и, не увидев одного из них, посетовали об этом. «Как скоро ушли отцы, авва Силуан, рассуждая сам с собою о случившемся, идет к этому брату и говорит ему: „Ты знаешь, что я кроме субботы и воскресения не выхожу из кельи, но ныне вышел я среди седмицы, ибо Бог мой послал меня к тебе“». Юродивый инок открыл старцу свой подвиг, на что авва Силуан сказал: «Поистине приходившие отцы были святые ангелы, желавшие объявить добродетель брата, ибо в пришествие их произошла во мне великая радость и веселие духовное» (8. 31). В этом рассказе мы видим, что осознание гласа Божия и явления ангелов происходило не эмпирически, а вполне интуитивно, то есть как вариант личной интерпретации.

Главным оппонентом веры является не атеизм, а квазирелигиозные связки, оказывающие медвежью услугу религиозной вере. Они возникают как дополнительный аргумент, потом выступают уже как неотъемлемая часть веры и начинают заведовать вопросом: существует ли Бог?

Например, в XIX веке был расшифрован эпос о Гильгамеше, в котором есть повествование о потопе, очень напоминающее библейское. В викторианской Англии это стало сильным аргументом против веры, религиозные британцы пережили нервный шок. Сейчас это повествование – аргумент в пользу историчности Библии.

Для многих открытия либеральных христианских текстологов об авторстве Торы были ударом по авторитету Библии, то есть веры. Сегодня для нас по разным причинам все равно, кто именно записал Пятикнижие. То же можно сказать и о библейской критике в целом, и о креационизме и эволюционизме.

В начале XX века большевики, чтобы опровергнуть идею нетления мощей, нарочито открывали мощи и находили их истлевшими. Для дореволюционных православных это был весьма действенный аргумент против Бога. К концу XX века оказалась поколеблена вера в подлинность так называемого пятого Евангелия – Туринской плащаницы. К тому времени православные и католики в целом уже были готовы к очередному провалу «неопровержимых свидетельств», тем не менее это стало очередным суровым испытанием веры.

Такими же потрясениями явились и проясненный в XX веке догматический дрейф христианства, нерешенность теодицеи – проблемы доброго Божества в мире зла, неопределенность соотношения науки и веры… В начале XXI века православные были обуреваемы вопросами ИНН, богослужебного языка, церковного календаря и надежного индикатора православия – чудесного схождения «Благодатного огня».

Безусловно, всех этих смятений веры могло не быть, имей наша вера своим фундаментом Бога, а не искусственные конструкции, изображающие присутствие/ бытие Бога для не имеющих уши слышать Его Самого.

Потеря веры и ее фанатичность есть вещи одного порядка. Фанатизм всегда прост, очевиден для носителя, горяч по своему настроению. Достигается это за счет отрицания сложности жизни и неоднородности человечества. Когда религиозный фанатизм проявляет решительную любовь и заботу, мы имеем дело не с любовью к человеку, а с любовью к концепции. К этому приближается и любовь к образу Божию в человеке или любовь к ближнему в модели, где ближний – неопознанный Христос (нередкий тип изображения Иисуса Христа в мировой литературе).

Полноценная утеря веры с точки зрения духовной практики есть восприятие Бога как священной абстракции. Он перестает быть личным «Ты», данным субъекту в переживании, и превращается в возвышенное понятие типа «гармонии», «величия» и т. п. , ради которых можно умереть и убить. Природа выветривания Бога полностью аналогична забыванию близких: когда мы долго не видимся с человеком, его образ постепенно размывается и сокращается до нескольких характерных черт.

Во внутреннем пространстве человеческой души, причастной Богу, фанатизм и атеизм есть явления внешнего порядка, то есть нечто «для других». Экзистенциальная, подлинная вера в этом контексте есть созерцание Бога в хаосе себя и мира, она раскрывается в своей готовности к восприятию непредсказуемого Бога (ср. образ ветра в Ин. 3: 8).

Здесь было бы уместно привести несколько свидетельств о вере мыслителей экзистенциального направления. Например, для датского мыслителя Сёрена Кьеркегора вера есть стремление к несхватываемому Богу. Философ определяет экзистенцию как «бытие-между»: человеческое существование имеет промежуточный характер между отчаянием бессмыслицы и прыжком веры за грань абсурда. Прыжок веры принимает бессмысленность мира, отходя от комфорта авторитетных догм. Остается только Бог и отраженное в Его глазах человечество.

Конец ознакомительного фрагмента.