Чтение онлайн

Чилигину было., однако, все равно — съ русскимъ сердцемъ имлъ онъ дло или съ какимъ иноплеменнымъ. Шипикинъ былъ для него просто кулакъ русскій, съ инстинктомъ ветхозавтнаго разбойничества. Чилигинъ стоялъ возл крыльца барина, чесалъ всклоченные волосы и тупо соображалъ, какимъ бы манеромъ достать работы. Василій, наконецъ, вошелъ въ прихожую и дожидался барина. Тотъ немедленно вышелъ.

— Что скажешь хорошенькаго? — спросилъ онъ.

— Пришелъ нанимаваться, — сказалъ Василій и опять запустилъ об руки въ нечесанные волосы, думая этимъ пригладить ихъ нсколько.

— Опоздалъ, дружокъ, всю работу роздалъ.

— Ишь ты! — задумчиво замтилъ Василій.

— Да, голубчикъ, роздалъ.

— Такъ… А ужь я бы теб удружилъ вотъ какъ! Къ этому длу, насчетъ мшка, привыченъ, то-есть… этотъ самый мшокъ для меня все одно, что ничего.

— Молодецъ! Ого, какія ручища-то у тебя! И видно, что здоровъ. Ты, я думаю, возъ поднимешь?

— Возъ не возъ, а лошадь можно.

— Ну, хорошо. Такому богатырю стыдно и отказывать, — горячо замтилъ Шипикинъ. — Иди, работай съ Божьею помощью за двадцать копекъ., я даю теб, какъ никому. Гршно отказывать такому силачу… „Раззудись плечо, размахнись рука“, а?

Шипикинъ въ первый разъ не смошенничалъ, приведенный въ восторгъ здоровеннымъ видомъ Чилигина.

Чилигинъ ухмыльнулся. Во-первыхъ, похвала барина ему понравилась; во-вторыхъ, его удивляла простота его, и онъ былъ радъ, что ловко воспользовался чудакомъ. Шипикинъ поднесъ ему, кром того, рюмку водки, изъ чего Василій тонко сообразилъ, что чудакъ-баринъ самъ малость выпимши.

Посл такого счастливаго случая Чилигинъ, шутя, принялся таскать мшки въ пять пудовъ, опережая всхъ рабочихъ и удивляя своею силой. Про него говорили: „Ну, лошадь!“ Это мнніе было пріятно Чилигину; онъ отъ удовольствія развалъ ротъ и скалилъ зубы. Со стороны глядя, думалось, что онъ на самомъ дл возилъ горы шутя, но стоило только взглянуть на его вытаращенные глаза, когда онъ несъ мшокъ, на плотно сжатыя челюсти, на растопыренныя ноги, похожія на ноги лошади, когда она везетъ возъ въ крутую гору, выбивается изъ силъ и порывисто дышетъ, разставляя ноги въ разныя стороны, чтобы не грохнуться на землю, стоило только взглянуть на искаженное лицо его, когда онъ стряхивалъ ношу на возъ, и длалось понятнымъ, что ему тяжело. Кром того, рана не давала ему покоя. Когда пришло время обда, онъ самъ удивился, отчего руки его дрожали, губы запеклись и почему онъ вообще такъ сильно усталъ. Онъ подумалъ, что его сглазили. Чтобы парализовать дальнйшее дйствіе дурного глаза, онъ отошелъ въ сторону и быстро продлалъ нсколько таинственныхъ манипуляцій, посл чего плюнулъ на вс четыре стороны (также съ медицинскою цлью) и пошелъ. Выходя изъ своего волшебнаго мста, онъ посмотрлъ хитрымъ взглядомъ на топтавшуюся вдали массу рабочихъ: что, молъ, взяли?

По тому, какъ онъ принялся сть, вс поняли, что, работая за десятерыхъ, онъ и стъ соотвтственно этому. Обдалъ онъ молча и сосредоточенно. Хозяинъ давалъ хлбъ, квасъ, лукъ, огурцы, притомъ всего этого вволю. Василій даже обомллъ, когда понялъ это. Дома изъ-за краюшки хлба онъ ссорился съ отцомъ и Дормидоновной; квасъ онъ пилъ всегда блый, а огурцовъ въ ныншнее лто онъ еще въ ротъ не бралъ. Легко вообразить. съ какою напряженностью онъ лъ эти вкусныя вещи. Сперва онъ думалъ, что, пожалуй, мало будетъ пищи, но, къ удивленію его, къ концу обда вс нались и даже онъ. Но, чтобы не быть обманутымъ скоропроходящимъ счастіемъ, посл обда, когда вс разбрелись по разнымъ мстамъ, онъ положилъ въ карманъ нсколько луковицъ, потомъ взялъ десятка два толстыхъ огурцовъ и тайно отнесъ ихъ въ сторону. Тамъ онъ положилъ все это въ яму и закопалъ соромъ. Это — на всякій случай, чтобы потомъ отрыть и унести съ собой. Онъ думалъ о будущемъ.

Но къ вечеру онъ съ тревогой почувствовалъ, что занемогъ. Болзненное дйствіе произвели на него вс событія, пережитыя имъ въ эти дни: бой, рана, пятипудовыя мшки, лукъ и огурцы: — все это роковымъ образомъ отразилось на немъ. Уже прямо посл обильнаго обда онъ почувствовалъ себя нехорошо, но дальше все длалось хуже и хуже. Въ голов его начался жаръ, животъ дулся, ногу кололо, дергало и рвало. Пробовалъ онъ кое-какія простыя врачебныя мры: напримръ, катался по земл, но это нисколько не помогло. Перемогаться дольше не было силъ. Думалъ онъ поискать знахарку, но его надоумили отправиться къ фельдшеру, впрочемъ, предупредивъ насчетъ его характера: „Очень лютъ бываетъ, но доберъ и пользуетъ дльно“.

Чилигинъ отправился. Дорогою онъ сообразилъ, дорого-ли съ него возьметъ этотъ лкарь за лкарство и лченіе. Онъ испугался, какъ бы ему не вывернуть карманы окончательно для этого лкарства. Эта мысль даже боли успокоила. Но давъ себ слово, что, въ случа чего, онъ упрется, онъ отправился въ сни фельдшера. Послдній скоро вышелъ къ нему и приказалъ ссть больному на полъ. Онъ обращался съ нимъ грубо. „Повернись вотъ эдакъ! Держи хорошенько ногу!“ — говорилъ онъ рзко, но изслдовалъ внимательно.

— Это что? Гд ты просверлилъ такую дыру? — спрашивалъ онъ сердито.

Чилигинъ разсказалъ. Разсказалъ также о живот. Фельдшеръ желалъ знать подробне: что онъ лъ, гд спалъ, что длалъ. Въ конц-концовъ, огурцы обратили на себя большое вниманіе.

— Ишь, свинья, нажрался! — сказалъ фельдшеръ и въ продолженіе нсколькихъ минутъ вслухъ соображалъ, что дать такому гиганту? Ложка кастороваго масла — сущіе пустяки для такого чудовища. Для эдакого чурбана надо стаканъ, чтобы его разобрало. Чилигинъ апатично сидлъ.

Фельдшеръ продолжалъ говорить, хотя не столько говорилъ, а приказывалъ. Это была его обыкновенная манера говорить съ мужикомъ. Мнніе его о мужик было вотъ какое: „Ты съ нимъ много не разговаривай, прямо ругай его — и онъ тебя будетъ уважать. Это — оболтусъ, котораго надо учить, дерево, а не человкъ!…“

На этомъ же основаніи, что-нибудь объясняя мужику, онъ долбилъ ему долго, что слдуетъ длать. И теперь онъ подробно принялся объяснять.

— Сейчасъ я самъ теб промою рану… Я бы теб далъ, да ты вдь, пожалуй, выпьешь. А разъ ты выпьешь, вс внутренности твои будутъ сожжены. Это называется карболовою кислотой. Вотъ пузырекъ — на домой. Какъ придешь, выпей его, тебя прочиститъ… да смотри у меня, выпей до дна, слышишь? Все выхлебай… А вотъ это теб мазать рану, на, бери. Да ты понялъ-ли? Повтори.

— Какъ не понять? Это, стало быть, нутреное пойло.

— Ну, нутреное, что-ли… — подтвердилъ фельдшеръ.

— Какъ сейчасъ домой, чтобы выпить? — повторялъ Чилигинъ.

— Хорошо.

— А это, говоришь, въ язву?

— Да, въ язву.

— Чтобы мазать ей?

— Мазать. Хорошо.

Фельдшеръ принесъ промывальный приборъ и приготовлялъ растворъ карболовки. Но Василій не забылъ своего ршенія — упереться въ случа чего.

— А какъ цна, ваше благородіе? — спросилъ онъ.

— Пустяки. Тридцать дв копйки.

Василій обомллъ. Почти такая цифра и была у него въ карман. Онъ ршился.

— А нельзя-ли дв гривны? Чтобы, то-есть, нутреное за гривну и гривна въ язву.

— Нельзя. Давай ногу.

Но Чилигинъ уже уперся, и не было силы, которая заставила бы его лчиться посл этого. Фельдшеръ еще разъ сердито приказалъ, но его слова не имли ни малйшаго дйствія. Чилигинъ стоялъ возл дверей и угрюмо смотрлъ въ полъ. Тогда фельдшеръ торжественно заговорилъ:

— Всякой земноводной и воздушной твари положено отъ самаго начала природы заботиться о своемъ здоровьи, чтобы жить въ чистот и радости, а не какъ свиньи. Вслдствіе того же, всякому человку, носящему на своей физіономіи образъ и подобіе Божіе, отъ самыхъ древнйшихъ временъ и до настоящаго времени свойственно заботиться о своемъ тл и душ, чтобы жить честно и благородно, какъ предписываетъ образованіе. А потому человкъ, пренебрегающій, по глупости, своимъ тлеснымъ и душевнымъ благополучіемъ, во сто кратъ гнусне всякой небесной и земной твари и заслуживаетъ того, чтобы его бить по морд… Ахъ, ты, бревно глупое! — вдругъ воскликнулъ фельдшеръ, не выдержавъ торжественнаго тона. — Да неужели теб жалко какого-нибудь четвертака для здоровья? Да ты хотъ бы спросилъ, выздоровешь-ли ты, если не станешь лчиться? Да ты вдь жизни лишаешься за пять-то огурцовъ, верблюжья башка!

— Мы привышны. Дастъ Богъ, и такъ пройдетъ, — возразилъ Чилигинъ, начиная питать злобу къ фельдшеру.

— Привышны! — передразнилъ Фельдшеръ. — Ты думаешь, что желудокъ твой топоръ переваритъ? Врешь, верблюжья голова, не переваритъ! И ты думаешь, что ежели ты навалишь въ себя булыжнику, такъ это теб пройдетъ даромъ? Такъ врешь же, братъ, не пройдетъ, потому что брюхо у тебя почти-что естественное…

— Намъ недосугъ жить, какъ прочіе народы, т.-е. господа, да брюхо свое наблюдать! — замтилъ злобно Чилигинъ, разъяренный словами фельдшера.