Чтение онлайн

— Ему пора быть здесь.

— Давай вспомним все смешные случаи из прошлого. Помнишь Десноса? Он прислал тебе чудную книжку.

— А помнишь, как ты явился в Мадрид прямо из госпиталя в Мурсии в alpargatas [74] по снегу, когда выздоравливал после ранения? И спал под покрывалом в ногах кровати, поперек, а Джон Тсанакас спал на полу и стряпал для нас.

— Добряк Джон. Помнишь, как волк был подпаском? Мне было неудобно, что я столько кашляю. Что кашляю с кровью — ерунда, но неловко. Знаешь, в Париже было счастливое время, и на Ки-Уэсте тоже замечательное. Но самое лучшее — в Испании.

— А следующая война? Как ты вообще на нее попал?

— Тебя непременно возьмут, если по-настоящему захотел. Я отнесся к ней очень серьезно и дослужился до мастер-сержанта. После Испании было легко. Все равно что вернуться в школу, и очень похоже на то, когда ты с лошадьми. Военные действия были интересной проблемой.

— Все твои стихи у меня сложены и спрятаны.

Боль стала очень сильной, и мы помнили много действительно смешных происшествий и замечательных людей.

— Ты очень заботливо к ним отнесся. Это не значит, что их надо публиковать. Но, я считаю, важно то, что они существуют. Мы с тобой довольно много существовали, а, Хем? И ты чертовски хорошо написал про Nada.

— Nada у pues Nada, — сказал я. Но я помнил и Гольфстрим, и море, и другие вещи.

— Не сердись, что говорю серьезно, Хем. Было так приятно поговорить о месье Даннинге и le fou dans le cabanon [75] , о чудесном путешествии по старому Парижу, об исчезновении мистера Воспера, об Андре и Жане. Тех двух. Официантах. Об Андре Массоне и Жоане Миро, и что сталось с ними. Помнишь, как ты поставил меня на содержание в банке, а я тогда купил картины? Но ты должен держаться, потому что пишешь за всех нас.

— Кто это — все мы?

— Пожалуйста, не изображай неизвестно кого. Я имею в виду нас в те старые дни, и лучшее, и худшее, и в Испании. А потом эта другая война и все, что было после нее, и что теперь. О веселом напиши и о другом, о чем только мы знаем, те, кто был в некоторых странных местах в странные времена. Пиши, пожалуйста, даже если тебе вспомнить об этом не хочется. И вставить надо сегодняшнее. Я так занят лошадьми, что ничего не знаю про сегодня. Только про мое сегодня.

— Мне очень неприятно, Эван, что он опаздывает с лекарством. Сейчас наше сегодня — это оно.

— Это всего лишь боль, — сказал он. — Должна быть важная причина, если опаздывает.

— Пойдем домой, найдем сами, Эван. Он не операбельный?

— Нет, конечно, меня оперировали. Давай не будем говорить о телах? Я рад, что у тебя отрицательные анализы. Это замечательно, Хем. Ты извини, что я так серьезно говорю о твоем писательстве. Я прошу тебя сделать противоположное тому, что я делал со своими стихами. Ты понимаешь почему. Нам никогда не надо было ничего друг другу объяснять. Я пишу о моем сегодня. Это лошади. У тебя сегодня очень интересное. Ты подарил мне многие места и многих людей.

— Пойдем поищем в доме, Эван. У меня много осталось с катера. Но не люблю оставлять это дома, так что мог и сжечь.

— Мы можем разминуться по дороге.

— Я позвоню другому врачу. Нет смысла ждать, если невыносимо.

— Не волнуйся, пожалуйста. Надо было мне самому привезти. Уверен, что он появится. Если не возражаешь, Хем, я пока пойду в маленький дом, прилягу. Хем, не забудешь, что должен писать?

— Нет, — сказал я. — Не забуду.

Я вышел к телефону. Нет, подумал я. Не забуду написать. Для этого я родился, этим занимался и хочу заниматься дальше. А что говорили о них, о романах и рассказах и о том, кто их написал, — да, пожалуйста.

Но были remises или хранилища, где ты можешь держать определенные вещи вроде рундука или дорожной сумки с личными вещами или неопубликованными стихами Эвана Шипмена, картами с пометками или даже оружием, которое ты так и не собрался сдать властям, — и эта книга содержит материал из remises моей памяти и моего сердца. Пусть даже одну повредили, а другого не существует.

Нижеследующие фрагменты — копии рукописных черновиков начала так и не написанного вступления. Они хранятся под номером 122 в Хемингуэевском собрании Библиотеки имени Дж. Ф. Кеннеди в Бостоне.

Эта книга — беллетристика. Я многое опустил, изменил и выбросил, и, надеюсь, Хэдли поймет. Она догадается, почему я надеюсь. Она здесь героиня и единственный человек, чья жизнь получилась хорошей, как и должна получиться у всех, кроме некоторых богачей.

Эта книга — беллетристика. Я многое опустил, изменил и выбросил и, надеюсь, Хэдли поймет. В беллетристической книге что-то может быть опущено и искажено, но она стремится дать литературную картину времени и людей в нем. Никто не может дать в воспоминаниях подлинные факты; Эван поддержал бы тебя, но он умер. Скотт не согласился бы. Мисс Мурхед вчинила бы иск, опубликуй ты что-нибудь против Уолша, и у нее было достаточно писем и материалов для иска. История о Уолше должна быть напечатана.

Эта книга — сплошь беллетристика, а вымысел может пролить свет на то, что описано как факт. Хэдли здесь героиня, и, надеюсь, она поймет и простит мне вымыслы, некоторые же ни за что не простят. Нет смысла надеяться, что не подадут в суд все персонажи, именам которых предшествует «мисс».

Эта книга — беллетристика. Но всегда есть шанс, что вымышленное прольет свет на то, что описано как факт.

Тут много о бедности, но была не только бедность. Хэдли знает, и надеюсь, поймет, почему кое-что изменено и почему это придумано. Она поймет, почему вымышленное вымышлено и когда оно факт. Другие люди не поймут, почему их включили или не включили. Каждый видит это по-своему, а прошло почти сорок лет. Персонажи, которые казались себе самыми яркими и важными, сюда не попали, хотя, на их взгляд, они всегда присутствуют там больше, чем кто бы то ни было. Большинства путешествий здесь нет, как нет и многих людей, которых мы очень любили. Это безжалостно вырезано, так, как следует делать в беллетристике.

Хуже всего — что ты не можешь опубликовать это после своей смерти, потому что на тебя все равно подадут в суд, пусть даже ты изменил имена и назвал это вымыслом, как оно на самом деле и есть. Хэдли в суд не подаст, потому что она здесь героиня и поймет, где ты вписал ее в вымышленное.

Эта книга — беллетристика, но всегда возможно, что вымышленное в прозе прольет свет на то, что написано фактографически.

Необходимо было писать это как художественную литературу, а не как литературу факта, и, надеюсь, Хэдли поймет, почему надо было использовать какой-то материал или вымысел, правильно или неправильно. Все воспоминания о прошедшем — вымысел, и этот вымысел сокращался безжалостно, убраны люди, убрано большинство путешествий вместе с людьми, которых мы очень любили. Только они знают о некоторых вещах. Других людей там нет, как нет их в последующей жизни, но, на их взгляд, они всегда присутствуют там больше, чем кто бы то ни было.

Последней главы нет. Их было пятьдесят. Надеюсь, некоторые люди поймут и простят вымысел и почему написано именно так Сокращалось безжалостно, и многое изменено. Опущено много путешествий и с ними — людей. Списка того, что не вошло или выброшено, нет. Нет урока, которому учит такой список. Вы можете подставить свой урок и трагедии, великодушие, преданность, глупости тех, кого вы знали, расшифровать их как радиосообщение и подставить свое. И ошибетесь, конечно, — так же, как я.