Чтение онлайн

— Франц Эриксен, по прозвищу Поджигатель… Рост… Одежда… Особые приметы: синяя змея на правой руке…

— Да ведь это же Коронный вор… — изумились святые отцы.

Подошла Олеандра с большим букетом цветов; она вся светилась радостью.

Но её никто не заметил: первосвященники сгрудились вокруг гроссмейстера, который продолжал читать, цепенея от ужаса.

— Микаэль Коркис, по прозвищу Коронный вор, незаконный сын Урсулы Коркис, дочери сторожа из Йоргенстада… может быть опознан по красному солнцу на груди…

Олеандра вскрикнула и изо всех сил сжала руку отца. Она дрожала, словно её бил электрический ток.

— Красное солнце… Господи… У кого? У кого?..

В лице её не было ни кровинки, под глазами выступили синие круги.

Гроссмейстер быстро спросил её:

— Что с тобой? Мы говорим о Коронном воре. Отвечай же! Алое солнце на груди! Ты видела его?

— Я целовала его, — прошептала Олеандра, падая на руки первосвященников.

Подбежали подруги и отнесли Олеандру во дворец гроссмейстера. Первосвященники стояли бледные от волнения, безмолвно глядя друг другу в глаза.

В этот миг ими овладели самые разнообразные чувства.

Во-первых, чувство бесконечного облегчения: значит, это не призрак, не какое-нибудь сверхъестественное существо! У каждого в глубине души притаилось сомнение, но оно боялось даже шевельнуться, чтобы не дать о себе знать. А теперь… Господи, какое счастье! Все их страхи и опасения были напрасны! Они снова полновластные хозяева собора и всего города! Ведь он не святой, а простой смертный! Самый обыкновенный вор!

Во-вторых, досада и любопытство! Подумать только, Микаэль Коркис из Йоргенстада! Внук старого сторожа Коркиса, сын Урсулы, бывшей зазнобы капеллана! Что за дерзкий негодяй! Ведь это он явился однажды к капеллану и заявил: «Ты — мой отец!» Весь город только и говорил об этом, вот было смеху! Капеллан то краснел, то бледнел и поглядывал налитыми кровью глазами на своего отпрыска, который по-прежнему невозмутимо стоял над обрывом. Негодяй! Мерзавец! Оборванец! Ублюдок!

В-третьих, беспредельное изумление. Ведь какую надо иметь дерзость, чтобы отважиться на подобную аферу! Червяк, уличный мальчишка, скоморох — и вдруг это ничтожество проникает в собор, спит с соборной невестой (дочерью самого гроссмейстера), облачается в священный плащ! Помыкает ими, первосвященниками, как простыми слугами, и подчиняет себе эту огромную толпу богомольцев, которым они же сами и внушили дух христианского смирения!

В-четвёртых, страшный гнев. Ведь всё, что создавалось веками, теперь разбито вдребезги, втоптано в грязь, скомпрометировано на веки вечные этим богомерзким мошенником.

В-пятых, полная растерянность: что же теперь делать? Ничего не поделаешь! Слишком поздно! Они сами возили его в карете по улицам города. При всём честном народе он разбил капеллану лоб! Ругательски ругал их! И с их собственного соизволения спал с благороднейшей девицей города, о чём знает вся округа! Никогда не смыть им этого позора. Вот и сейчас, молодой, сильный и властный, он стоит над обрывом и в ус себе не дует, а они даже не знают, что ему ещё от них надо! Какую же он придумал развязку для всей этой комедии?

И, наконец, в-шестых, неподдельное восхищение… Да, да, они искренне и почтительно восхищались этим удивительным человеком, который стоял там, купаясь в солнечных лучах… Непостижимо ловкий и дерзкий, он достиг таких высот мистификации и обмана, какие им и во сне не снились… И, отдавая ему дань невольного восхищения, господа первосвященники уже почти обожествляли его, чуть не впадая в религиозный экстаз… все, кроме гроссмейстера. Это был человек практического ума, деловой; он не любил витать в облаках и был сыт по горло и религией, и экстазом.

— Не подавайте виду! Ни слова! — тихо сказал он, полузакрыв глаза. И первосвященники застыли на месте, ожидая, когда гроссмейстера осенит какая-нибудь идея.

— Он смотрит сюда, идёт к нам! — прошипел гроссмейстер сквозь зубы. В его кабаньих глазах сверкнул зловещий огонь, а коротко остриженные волосы встали дыбом.

— Ради всего святого — молчите! Без выпадов, без дурацкой болтовни! Он малый не промах. Я сам поговорю с ним. На карту поставлена репутация собора и всего города!

Коронный вор стоял на краю обрыва и смотрел на лебедей, улетающих вдаль. Им овладело какое-то странное состояние — казалось, он растворился в окружающей природе… И в то же время он с болезненной остротой замечал всё, что происходит вокруг, каждую мелочь, каждый штрих…

Он видел, как толпы паломников с кувшинами и кружками спускаются к источнику, видел соборных быков, спокойно пасущихся на лугу…

Он забыл обо всём: об опасности, о жизни, о смерти, и только смотрел, смотрел на раскинувшиеся перед ним поля, леса и горы… и испытывал какое-то удивительное ощущение лёгкости и радости, смешанной с печалью… Всё в жизни течёт, всё изменяется, как в калейдоскопе: повернул его чуть-чуть — и уже ничего нельзя узнать.

Микаэль не верил в Немезиду, зато у него был зоркий глаз. Он спокойно наблюдал, как по дороге мчится во весь опор гонец курфюрста. И он сразу понял, что это резко повернёт весь ход событий и теперь всё изменится.

Микаэль стоял, скрестив руки на груди, и с любопытством следил, как гонец курфюрста пробирается сквозь толпу паломников. Вот смертельно усталый гроссмейстер берёт у него грамоту курфюрста и читает. Первосвященники ошеломлены. Олеандра падает в обморок.

Микаэль знал, что это случится! Её любовь угасла в тот же миг, как только он перестал быть святым! Бедняжка!

Итак, теперь все знают, кто такой святой Йорген. Его час настал.

Но он не чувствовал страха; в душе его царили мир и покой, словно в тёмном лесу, который медленно погружается в осенний сон.

Он достиг цели, великой цели всей своей жизни. Он обломал палку о лоб своего родителя, он искупал почтенных господ первосвященников в сточной канаве, в родном городе его встречали с таким триумфом, как никого ещё никогда не встречали.

И стоит ли теперь цепляться за жизнь, которая ничем не лучше смерти? В сокровеннейшей глубине его сердца, пылающего жаждой жизни, всегда торчало крохотное ядовитое жало, чёрное жало тоски, и Микаэль не стал бы особенно протестовать, если бы вся эта панорама с богомольцами, быками, виселицей и собором стала для него погребальным саваном, — что ж, эта дурацкая комедия была довольно забавной.

Но прежде чем уснуть вечным сном, ему было бы любопытно посмотреть, как святые отцы выпутаются из этого щекотливого положения. Господа первосвященники — народ практичный, не какие-нибудь там мечтатели. Они боятся призраков и ничего не понимают в чудесах, которые творит какой-нибудь пророк или святой: здесь они абсолютные профаны и легко попадаются на удочку любого проходимца. Но как только они видят, что имеют дело с простым смертным, они сразу же обретают твёрдую почву под ногами и уже ни в чём не уступают противнику: ни в тактике, ни в изворотливости.