Чтение онлайн

И он дает в руки Черве намордники, угнетающие чужую волю? Да не только их, а знание об узлах их плетения, что останется с Червой навсегда. Он делится с ней оружием! Весьма весомый жест.

Но ведь не только ради этого он спускался на кладбище царей?

Она бы не приметила, как он что-то прячет в седельных сумках Лиходея, кабы не ее кошачий глаз. Прищурившись, вскинула брови. Это… игла и… жабья шкурка, кажется? Такие ценные, что за ними пришлось через полмира добираться? Неужто единственные в своем роде?

Осенило Черву слишком поздно. Они уже очень далеко отошли от Жальников, служивших этим проклятым предметам гробницей, дабы незаметно вернуться и снова их похоронить.

До чего же она все-таки недогадливая.

Второй весенний месяц,

ветхая неделя

Перевальская теснина

Перебраться на восточную часть материка можно было несколькими путями.

Самый хоженый – через Стрежень – покуда был закрыт на дознание. Сплавляться по реке Осколков было опасно, неспроста она так звалась. Дно ее сплошь устлано осколками Огнедышащих гор, и даже речным водам не удавалось их стесать. Да и добираться до нее от капища чересчур долго. Чтоб Лунное озеро обогнуть, и недели не хватит.

По самому озеру переплывать на восточный берег тоже не каждый отваживался. Двух- и трехголовые аждаи тут плодились, сколько бы волкодавы их ни изводили. Зазеваешься, и уже на дне.

Посему Одолен с Багулкой решили идти напрямик, через горы, по Перевальской теснине. Заодно случай представится навестить старого знакомца, Бузина-дозорного, а у него вести последние вызнать. А то совсем они одичали, по болотам шатаясь.

Теснина была узким понижением в гребне горного хребта. Тракт здесь достигал всего пару-тройку косых саженей в ширину. Его окружали сизые базальтовые склоны, укрытые мхом, алыми ягодами барбариса, сиреневыми цветами маральего корня и голубыми опушками горечавки.

Одолен вел Пеплицу под уздцы, искоса поглядывая на Багулку. Та рвала цветы и самозабвенно плела из них науз-венок. Ей явно полегчало, стоило покинуть капище троебожия. Она даже снова подластилась к нему ночью, скользнув под кожух, коим он укрывался. Но он перехватил ее руки. Хоть и не очень-то рьяно.

– Я все одно не вернусь к тебе, Гуля, – предупредил он, глядя в нависшие над ним каре-золотые глаза с вертикальной щелью зрачка.

Багулка раздраженно стрельнула по его губам раздвоенным языком, и одним движением сорвала с себя рубаху.

– Больно ты мне нужен, кош-шак блудливый! – зашипела она, оскалив клыки, и оседлала его бедра. – Я всего лишь пытаюсь не околеть в этом каменном мешке.

Одолен тоже был не прочь согреться.

На следующий день они дошли до дозорной башни, как и идолы на капище, выдолбленной прямо в скале. Горец-берендей из черных барибалов, караулящий ворота, радушно оскалился, сверкая серебряными кольцами в губе и брови.

– Одолен, старина! – он от души хлопнул подошедшего волхва по спине. – Ты где обретался? От тебя опосля Равноденствия ни слуху, ни духу!

– Бузин! – Одолен дружески облапил берендея в ответ и осклабился. – Не поверишь, на болотах на йеленях скакал!

– Ох и горазд ты басенки сочинять, сударь волхв-сказитель, – хохотнул тот, тряхнув переплетением черных кос, и насмешливо покосился на Багулку. – Еще и гостинец с болот уволок, пройдоха!

Одолен как бы невзначай закрыл ужалку собой, убоявшись, что она сейчас плюнет ядом на его хорошего, но не в меру языкастого знакомца. Но она лишь миролюбиво оскалилась и отмахнулась.

– Куда уж ему. Это я его из топей выуживала. И по сей час провожаю, чтоб он с пути истинного ненароком не сбился.

Потешается, гадюка подколодная. Сама же только и делает, что сбивает его.

– И коня на скаку, и в избу горящую, да? – Бузин понятливо подмигнул Одолену и махнул им, чтоб проходили внутрь, на постоялый двор.

Когда расселись за столом, потребовав с кухни мясную похлебку с лепешками и настойкой, Бузин оглядел Одолена пристальней. Приметил, что выглядеть волхв стал старше своих лет. В пепельных волосах засеребрилась седина. Морщины на хмурящемся лбу и у поджатых губ стали глубже. А взгляд злее. Это обнадеживало.

Бузин видел много волхвов, и у всех них, вынужденных наблюдать страдания везде, куда их зовут на помощь, в глазах была пустошь смирения и усталости. Одолен не выглядел ни уставшим, ни смирившимся, пусть и брехал обратное. Чужие страды его не угнетали, а злили. Потому он был из тех, кто вместо лечения больных изводил причину болезни. И на болота, видать, для того пошел.

– Ворожея искал?

Осведомленности Бузина Одолен не удивился. Работа у дозорного такая – все примечать. А вот вопрос озадачил. Неужто наличие ворожея подтвердилось, раз о нем в открытую заговорили? Оказалось, подтвердилось. Гармала Гуара напал на след варраха, двадцати лет отроду, коего теперь днем с огнем ищут по всем княжествам.

Еще слухи ходят, что беглую княжну Червику, опозорившую весь род Серысей, видели в городе-на-костях в компании красноволосого волкодава. Говорят, они с Полозами условились, что докажут непричастность ужалок к бедам звериных оборотней. А сами к Жальникам направились.

Подозрительно это. Кому они в итоге преданны? Ведь всем известно, что ужалки давно мечтают троебожие свергнуть и своего Горына-Триглава возвернуть. А волкодав с княжной вызвались это опровергнуть, хотя шли, чтоб подтвердить.

Что еще? Еще берсерков вконец убоялись, после пары новых случаев их одичания и заражения других бешеницей. Стали намордники надевать на них даже не хворых. К волхвам доверие потерялось. Ведь только волхвы знают тайную основу целебных вод, на кою ворожей порчу навел. Значит, они с ворожеем заодно.

На это Одолен лишь выдохнул сквозь зубы, дернув себя за клин бороды. Не сеять же еще большую панику, раскрывая, что их враг Многоликим и Безликим богами избранный? Эдак у него еще, не дай богиня, последователи появятся!

Еще выяснилось, что бешеные из Стрежни козьими тропами проникли в столицу Огнегорного княжества, устроив там то же, что в Тенёте на Равноденствие. А так как берсерков и волхвов в народе отныне недолюбливают, туда согнали знахарей, усмирять зараженных.

Огнегорцы особенно просили о прибытии Цикуты. Младший княжич Чернобурский отличился в Сумеречье, потчуя простой люд своими чудодейственными снадобьями. Задаром. Народ на него теперь едва ли не молился. Да каялся, что «омежником-омежкой» его оскорбляли, ведь теперь один лишь этот «омежка» не давал хрупкому миру рухнуть. Все прочие князьки-то поджали хвосты и трусливо попрятались в своих теремах, болезни испугавшись.