Чтение онлайн

В тридцать пять лет он узнал, что другое есть.

Она единственная осталась на его стороне. До Гор, в Горах — и многие месяцы спустя. Среди условно своих и однозначно чужих — одна. Рискуя жизнью, бросив надежду на будущее — она променяла всё на голые камни и необходимость жить своим умом, одной против целого Мира. И даже его профессиональный цинизм не смог принудить его воспользоваться этим. Цинизма не осталось.

Катаясь по полу в четвертом, он более всего страшился прохрипеть в бреду её имя. Имя единственного за всю его жизнь человека, который мог бы прийти на помощь. Хотя бы просто воды подать. В его привычном — с того самого утра — мире каждый был сам за себя. Друзья оставались друзьями только на время, до тех пор, пока не появлялась нужда или возможность нанести хитроумный удар. В этом мире оступившегося не ждал даже стакан воды. Он почти бредил от механической жестокости рухнувшей на него Системы — но от отчаяния он был далеко.

Он всё равно был трупом. Профессиональным и человеческим. Прошло бы немало времени, прежде чем (после стрельбы в «Башне», попранного устава и, особенно, непонятных историй в Горах) его допустили бы к полноценной жизни — да и стоило бы это ему чего-то серьёзного. Например, самоличной расправы над Рыжей. Притом четвёртого отдела избежать бы всё равно не удалось. Как вариант — его бы переломали свои, контрразведка, и ещё, конечно, неизвестно, что хуже. В общем, ему следовало принять такой расклад — или действительно прыгать из окна. Но он — больше не верил. Не так, чтоб принять любую судьбу из рук Комитета. Нельзя убивать или умирать за идею, которая ползёт по всем швам.

Отчаянная попытка Санды остановить его на самом деле спасла их обоих. Он смог всё обдумать и сыграть на крохотном, не шире волоса, шансе. Он сказал, что ничего не помнит.

Он клялся и дал Слово, и знал, что будет хранить его. И только перед лицом совершенно однозначной гибели — своей и её — он решил, что отступать уже некуда. По его понятиям, в сложившейся ситуации его «отставка» уже никак не могла повлиять на паритет сил в противостоянии между Миром и бризами. Итак, это не станет предательством Слова. Этого он допустить не мог. Он убеждал себя, что никого и ничто не предаёт — потому что всё остальное в Мире стало слишком неправильным, чтобы делать вид, что это не так. Он запутался в хитросплетениях религиозных табу и логики.

И он приказал себе выжить и всё изменить — хотя уже было, наверное, слишком поздно. Проштрафифшихся спецоперу расстреливают. Это даже курсанты знали. Слишком опасно держать живым офицера относительно низкого ранга, обладающего допуском на уровне второго комиссара. Его легче уничтожить, чем сдержать, если он вдруг, хотя бы мельком, неблагонадёжен. Но он всё обдумал и сделал шаг. И запретил себе даже на миг поднимать с самой большой глубины мысли о Санде да Кун. Это означало убить и её тоже.

Да, она похожа на аллонга — но, если третий отдел хоть что-то заподозрит, есть способы доказать её расовую принадлежность. И тогда всё будет очень плохо.

Его живот на миг скрутило, но он заставил себя снова, холодно и спокойно, рассмотреть этот, самый плохой, расклад. Если информация с допроса бездомного мулата Тайка будет изъята уже сегодня вечером, и если кто-то, страдающий бессонницей, надумает прослушать её ночью, то имя Санды может быть услышано и проанализировано, а там уже для реакции по цепочке достаточно получаса, и их обоих задержат. Он зАмер, затем провернул пусковой ключ обратно и неспешно вернулся в здание.

Коридоры были уже пусты. Шоколадная уборщица деловито елозила тряпкой по плинтусам, последние работяги внутренних дел гасили свет в кабинетах. Мимо проковылял секретарь шефа, держа под локтем папку и выуживая из кармана ключи. Он поднялся на второй этаж и постучал костяшкой пальца в стеклянную перегородку.

— Добрый тебе вечер.

Дежурный секретного блока поднял на него удивлённые холодные глаза.

— Здравствуй.

— Скажи мне такую вещь, — деловито и сухо сказал он, опираясь локтями о стойку, — Я смогу завтра пересмотреть запись с моего кабинета? Само собой, через заявку, но меня факт интересует.

Обычно следователи свои записи получали просто по звонку, но ему всё приходится делать через задницу. Плохо быть изгоем.

…Но всяко лучше, чем быть живым трупом…

— А что случилось? — осторожно уточнил дежурный.

— Мысль осенила, — туманно ответил он, — хочу перепроверить. Так вот, успею или нет?

Скорчив еле уловимую, но всё же подозрительную мину, дежурный сверился с каким-то мятым листком в журнале. Он не смог удержаться от того, чтобы поверх руки дежурного не изучить глазами часть документа. Ещё бы. График визитов ищеек четвертого… По его личному поводу. Вот бы почитать…

— Не выйдет, — решил дежурный, — Пока дашь заявку, они уже приедут.

Коллега глядел на него прохладно, но всё-таки в его глазах читалось нечто вроде облегчения — мол, хвала Богам, не у него такие проблемы. Сопляков набрал да Лорро. Хоть бы врага в нём увидел, а? он же под следствием. Ему же не доверяют даже свои собственные допросы переслушать. Так нет же, дежурный зад свой трясёт…

Он пожал плечами.

— Вдруг же успею. До обеда они не будут?

— Могут.

— Ладно, — «решил» он, — я всё-таки попробую.

Не попрощавшись, он вышел из тамбура секретного, сверля глазами ступеньки. Только завтра после обеда. Это ещё ничего не значит… вариант с ночным арестом нельзя сбрасывать со счетов.

Он вернулся на стоянку, сел в мобиль и неспешно завёл двигатель. Выехал на улицу и так же спокойно двинулся по городским магистралям. Кафе работает допоздна, но хоть бы шоколадный лентяй не закрылся раньше — тогда ищи его в закоулках хупарских районов. А он ещё и время потерял — на визиты в секретный…

Мобиль проехал вдоль Ранголеры, мимо парка, и свернул на улицу Пин. Не останавливаясь, миновал большое семиэтажное здание, окруженное садиком, и припарковался за сквером на противоположной стороне.

…То самое здание. Та самая улица.

Долго же он тут не был… Нет, желания не возникало. Воспоминания были не слишком приятными. Острыми и страшными. Но что поделать — в места, о которых его память хранила только хорошее, ему уже никогда не попасть… Он на миг улыбнулся, с рукой на крае дверцы, прислушиваясь на дне памяти к шуму горной воды и ощущениям ледяных камней под лопатками. Стёр с лица улыбку и заставил себя посмотреть на ту сторону улицы. На асфальтированный пятачок у первого подъезда дома номер 10.

Место, где его убивали. Место, где ему дали самый огромный на свете шанс.

Опасения оказались напрасными. В заведении Куркиса горел свет. Посетителей было немного, но он всё равно не рискнул заходить через парадную дверь. В подсобке пришлось ждать минут пятнадцать, пока бармен выбрался за какой-то новой коробкой — и остолбенело замер в дверях.

— Привет, мешок дерьма, — суховато, по-деловому сказал он.

Тёмные выпуклые глаза Куркиса отразили свет запыленных ламп и абсолютное внимание.