Чтение онлайн

И в лице Соломии — под грузинской одеждой — партизаны Ичкерии безошибочно узнали украинку — крупную, красивую. Молодым джигитам о таких украинках только мечтать. Хоть бы одну такую выкрасть — вот было бы чем похвалиться!

Юша отгонял тех, кто стоял поблизости, чтобы не глазели на молодую и красивую женщину в грузинской одежде. Он ревновал каждого, кто к ней подходил. И она это чувствовала, но не подавала виду: пусть тешится, но ничего у него не получится. Даже если попробует насильничать. В зоне господства партизан Ичкерии действует железное правило: беспредел имеет свой предел, — и оно диктуется приказами полевых командиров. Гостей, приглашенных воевать с неверными, — а это главным образом инструкторы, врачи и снайперы, — никто не смеет даже пальцем тронуть, за ослушание — смерть. Но Соломия знала, что «железное правило» время от времени чеченцы нарушали.

Какой-то известный еще по советским временам спортсмен изнасиловал французскую журналистку, притом так, что той потребовалась хирургическая операция. Спортсмена застрелил мулла, не посчитался, что это лучший стрелок бригады, награжденный именным оружием президента Ичкерии. Как родня насильника ни упрашивала, мулла был непреклонен: журналистка хоть и не признавала Аллаха как всемогущего творца вселенной, но сочувствовала борьбе с неверными. Смерть тому, кто лишает Ичкерию ее друзей.

Друг Ичкерии имеет право защищать свое достоинство вплоть до применения оружия. На этот случай Соломия в тайном кармане всегда держала при себе русский миниатюрный пистолет в виде тюбика губной помады. В обойме четыре иголки с нервно-паралитическим ОВ. В обойме оставалось три заряда. Один пришлось применить в Косове. Там ее узнал московский журналист, приезжавший во Львов брать интервью о спортсменке, «подающей большие надежды»…

Расположившись поудобнее на деревянном лежаке, который Юша откуда-то притащил, Соломия принялась за привычную для нее работу.

После первых ее выстрелов стоявшие в отдалении чеченцы весело, как гуси, загоготали, выражая восторг. Жестами рук Юша им показал, сколько в мишени попаданий. Так метко не стреляли даже снайперы-мужчины…

Соломии оборудовали землянку с дубовой дверью на висячем замке. В землянке было одно окошко размером с тетрадный лист, чугунная печка с горкой коротких дубовых чурок, грубо сколоченный стол, над столом полочка, на полочке две пиалы, железная кровать, прикрытая грубым солдатским одеялом из верблюжьей шерсти. Потолок и стены обшиты необрезной сосновой доской. У входа вешалка: за неимением крючков — толстая доска с набитыми гвоздями.

— И это называется отель? — удивилась Соломия.

— Замечательная отель! — воскликнул Юша, шедший сзади с зачехленным длинноствольным автоматом. — У нашего высокого начальника землянка хуже. Клянусь Аллахом.

Еще во Львове Варнава Генрихович заверил Соломию, что она будет жить в пятизвездочном отеле со всеми европейскими удобствами. Варнава Генрихович, видимо, имел в виду Балканские страны, где почти всегда воюют. И наемники, те же снайперы, в перерывах между работой живут в максимально комфортных условиях.

«Знает ли Шпехта, где мне приготовили местечко?» — впервые недобро подумала о своем загадочном благодетеле. Если в случае чего в спешном порядке придется линять (а такой вариант был предусмотрен), чеченец — та же рысь — все видит и все слышит, даже как у гостя беспокойно стучит сердце. Сделай непредусмотренный договоренностями шаг — и эта полудикая Ичкерия по-доброму тебя не выпустит. Если это гостья, сразу не убьют, сначала пустят как наложницу по землянкам, где после ночных набегов отдыхают истребители неверных, вечно тоскующие по горячему женскому телу. Такой вариант хуже смерти.

Все это Соломия знала, правда, с чужих слов. Она не испытывала особого желания второй раз попасть на Кавказские горы к этому воинственному народу. Но — попала! Тут желай не желай — зарабатывай доллары. Зарабатывай, пока их тебе обещают.

Она предполагала зарабатывать на Балканах. На Балканах страны хоть и маленькие — по населению как Чечня, — но все же какая-никакая, а — цивилизация, ближе к европейской. В Европе и убивают цивилизованно, и платят не хуже, чем на Кавказе. Да и деньги-то из особой казны, не показаны ни в каком государственном бюджете!

Оставаясь наедине с собой, Соломия все чаще мыслила категориями своего недалекого прошлого. «Когда-то мы были гражданами одного великого государства, — вспоминала она. — Имели при себе единые паспорта. Не зарабатывали на крови своих граждан. А с недавних пор люди превратились в товар. А товар на то он и товар, что его покупают и продают, а если не пользуется спросом — ликвидируют».

Она где-то вычитала, что в предвоенной Чехословакии было перепроизводство обуви и, чтобы не снижать цены на этот товар, обувь сжигали в топках. Кочегарам платили хорошие деньги, как теперь платят снайперам.

Глядя на вечно небритого, неряшливо одетого Окуева, приставленного к ней охранником, за всю жизнь не прочитавшего ни одной книжки, в том числе Корана — священной книги правоверных мусульман, Соломия приходила к неутешительному выводу: за десять лет в горах можно так одичать, что потом человека ничем не заинтересуешь, разве что оружием и наркотиками.

Юша пошел в школу еще при советской власти. Читать и писать научился. Хуже было с математикой, но отнимать и делить умел, так что умел и деньги считать. Он мечтал собрать много долларов и купить себе молодую и красивую женщину, как обычно покупают на Востоке богатые ханы.

А Ичкерия — тот же Восток. И Ингушетия — Восток. И сам он по крови ингуш: его мать выкрал чеченец, когда она еще была девочкой. Юшу она родила в тринадцать лет. Родители отца никому ее не показывали до совершеннолетия, иначе братья матери еще при Советах пустили бы из Мурата Окуева кровь. Но и после Советов Мурату долго жить не дали: кто-то выстрелил ему в затылок, когда они из укрытия обстреливали колонну спецназа. Пуля русских достать его не могла.

Однажды глубокой ночью, когда Соломия в очередной раз вытолкала Юшу из своей землянки, он в сердцах прошипел:

— Я куплю тебя, глупая женщина.

Она ничего ему не ответила, знала, что дразнить охранника — дразнить свирепую овчарку. Может показать зубы, а то и больно укусить, так что не успеешь воспользоваться оружием. Здесь, в этих горах, с одичавшими мужчинами, она уже ничему не удивлялась.

«Какими они будут через двадцать лет?»

Ответ напрашивался сам собой: «Никого из них не останется в живых, но, возможно, будут их дети. Только станут ли они размахивать дареными долларами, заманивать нищих заробитчан, кто умеет метко стрелять?»

Сто лет назад даже в кошмарном сне предкам Соломии не могла присниться такая работа, какую она выполняла сейчас.

Чем больше она задумывалась, тем чаще улетал от нее сон. А днем — не заснешь, можешь и не проснуться. И она терпеливо лежала в засаде, не спускала глаз с противоположного холма, тщательно заминированного русскими саперами. В любую минуту из русского окопа могла показаться голова офицера. Она почти безошибочно по чертам лица определяла возраст человека, но не воинское звание. Вместо майора мог подвернуться прапорщик или же наоборот.