Предельная глубина
Шрифт:
– То есть, если мы арестуем экипаж этой мини-субмарины, вы предлагаете пообещать им денег?
– А чего же еще?! Запомните, мистер Палмер: эпоха военно-морской романтики в России давно закончилась. «Родина» – это понятие осталось в прошлом. Оно теперь, в век глобализации, лишено реального смысла. Над словами «морские рубежи Отчизны» давно смеются даже салаги, матросы-срочники. При желании я бы этих русских офицеров, окажись с ними лицом к лицу, купил бы и вновь продал… если бы только покупатель нашелся. Кстати говоря, если мы принудим русскую субмарину к всплытию и арестуем экипаж… Вы дадите мне возможность убедить их работать с нами? Соотечественника, реально изменившего свою жизнь, они выслушают охотней, чем вас. Живой пример заразителен.
– При этом вы рассчитываете на дополнительное вознаграждение?
– Естественно. Как говорится – «при должном финансировании»… За бесплатно только птички поют!..
– Подумайте и представьте ваши соображения о финансовой стороне дела. Мы их оперативно рассмотрим.
* * *
Над штормовой Балтикой летели низкие рваные облака. Темень лежала кромешная. Черная волна чугунной доской била в борт шведского сейнера, пенный гребень нависал и валился внутрь. Ледяная вода окатывала валом, флаг за кормой стрелял пушечными хлопками. Самоуверенность капитана, погнавшегося за косяком сельди, оборачивалась трагедией для команды. Азарт и судовождение – вещи несовместимые. Уж лучше проиграться за карточным столом, чем почувствовать свою беспомощность в открытом море.
Судно доживало последние минуты. Крен превышал все допустимые нормы, и было удивительно, что сейнер еще не перевернулся набок. Остойчивость уменьшалась неумолимо. Море ревело, перебрасывая валы на палубу через боковые шпигаты, которые некому было закрывать: немногочисленная команда безуспешно пыталась заделать пробоину в трюме.
Радист беспрерывно слал сигнал бедствия. Однако и он, и капитан, и все остальные члены команды прекрасно понимали, что помощи ждать неоткуда: суда оставались в портах из-за штормового предупреждения. Правда, с Готска-Сандё еще два часа назад обещали выслать вертолет береговой охраны. Однако непогода внесла свои коррективы: наверняка вертолетчики не могли быстро отыскать в ночном тумане маленькое судно. Удержать судно на плаву уже никто не надеялся, речь шла только о спасении жизней рыбаков.
Единственным шансом могла быть спасательная шлюпка, однако при попытке спустить ее на воду тали заклинило, шлюпка зависла, и волны за считанные минуты разбили ее о борт в щепки.
– Будем держаться до последнего, – невозмутимо сказал капитан, пытаясь различить сквозь шум волн и свист ветра рокот вертолетного двигателя.
– А если мы так и не дождемся вертолета? – убито поинтересовался рулевой, напряженно вглядываясь в темноту.
– Тогда попробуем выброситься на скалы, – капитан взглянул на планшетку с картой. – Может, кому-то из нас и повезет. Лучше вблизи земли погибать, чем в море… Давай чуть правее, сынок. Курс на Готска-Сандё. Даст бог, и дотянем. Ветер как раз в ту сторону. Должно повезти.
Сейнер, дрейфуя под ветер, время от времени подрабатывал себе машиной. Теперь крен и вовсе стал угрожающим – рыболовный корабль черпал забортную воду, грозясь завалиться в любую секунду. Глухая пульсация двигателя постепенно замедлялась – в машинном отделении было полно воды. Гибнущий сейнер превращался в инертную игрушку балтийских волн. Запас плавучести оставался совсем ничтожный.
Ситуация в трюме и вовсе была катастрофической. Трещала обшивка, скрежетало железо переборок. Мотопомпы не успевали выкачивать воду, и ее приходилось вычерпывать пожарными ведрами. Команда стояла по пояс в мазутной воде. Было очевидно: тратить силы на борьбу за живучесть бессмысленно, а до земли – не дотянуть.
– Всем наверх, надеть спасательные жилеты, – хладнокровно распорядился капитан, пытаясь определить местонахождение судна по приборам.
Лучевая развертка локатора, описав круг, внезапно погасла. Стрелки приборов конвульсивно дернулись и бессильно опали – навигационная электроника вышла из строя в самый неподходящий момент. Спустя несколько минут замолкла и рация, единственная надежда на спасение. Радист, чертыхнувшись, бессильно опустил руки.
Рулевой, продолжая держать курс на скалы Готска-Сандё, сжимал штурвал из последних сил. Неожиданно колесо выскользнуло из его рук и бешено крутанулось влево. Мелькали спицы. Рулевой почувствовал, что сейнер заваливается на правый борт, вздымается левым бортом, палуба уходит из-под ног. Он побледнел, крепче уперся ногами в настил, поднял голову – и вместо неба увидел над собой волны. Клокочущее море надвигалось быстро и неумолимо. И тут корабельный корпус, от бака до юта, содрогнулся от удара о воду…
Сейнер уже лежал на боку. В любой момент он мог перевернуться кверху килем. Команда посыпалась в воду, стараясь держаться ближе друг к другу. Паники, к счастью, не было. Последним, как и положено, спрыгнул капитан и энергичными саженками поплыл от судна, чтобы не попасть под гребной вал. Сейнер медленно опускался, приподнимая корму. Неожиданно послышался грохот – это незакрепленный груз в чреве корабля полетел к погружающемуся носу. Гребной винт все еще продолжал медленно рубить лопастями воздух и по мере погружения судна забурлил, вспенивая воду. Это были последние судороги погибающего корабля.
Среди обломков такелажа, судового мусора и темных мазутных пятен мелькали головы шведских рыбаков. И хотя все они были в спасательных жилетах, это не решало проблемы выживания. Балтика, конечно, не Ледовитый океан, но в холодной воде ни один человек не способен протянуть более часа-полутора. Неминуемо наступит переохлаждение организма…
* * *
«Адмирал Макаров» подоспел к месту кораблекрушения вовремя. Прибор ночного видения, совмещенный с перископом, позволял Морскому Волку в деталях рассмотреть морскую катастрофу. На его глазах гибли люди, которым никто не мог помочь. Никто, кроме совсекретной российской субмарины. По нормам морали и морским обычаям решение было очевидным, но статус подлодки и полученные от вице-адмирала Столетова инструкции разбивали его вдребезги…
– Ваше предложение? – спросил Макаров, уступая место у перископа старпому. Он сказал это не из желания переложить ответственность за решение, которое уже принял, лишь хотел убедиться, что Николай Даргель способен самостоятельно мыслить.
– Всплытие невозможно, – напомнил тот абсолютно бездушно.
– Но ведь и оставлять их тут тоже нельзя! Поставь себя на их место!
– Демаскировка. Нарушение приказа. Срыв боевой задачи, – с бесстрастностью автоответчика отчеканил Даргель.
И самое страшное, что он был прав. Однако Илья Макаров никогда не пытался оправдать собственные поступки обстоятельствами или ссылками на решения командования. Он привык отвечать за себя сам, и в первую очередь перед собой.
– Неоказание помощи терпящим бедствие. Оставление в опасности. Статья Уголовного кодекса. Нарушение всех норм международного Морского права, – в тон ему парировал Макаров и, помолчав, добавил устало: – Я все понимаю. Но кроме приказов, есть еще и человеческие нормы… А если бы среди тонущих были бы ваши отец, мать… или сын. Вы бы тоже наплевали на них, сославшись на приказ? Как бы ты потом людям в глаза смотрел?
– У меня никогда не было ни отца, ни матери. Я из детдома, – спокойно ответил старпом. – И детей у меня не было и нет.
– Зато все они – чьи-то родители, чьи-то дети. И у них тоже есть отцы и матери. Так что опустим перископ, чтобы не видеть страданий, и уйдем на глубину? А они пусть гибнут? Погоны и карьера дороже совести, товарищ капитан третьего ранга?
Даргель молчал. В нем происходила борьба, которую моралист назвал бы борьбой добра со злом, психолог – конфликтом между чувством долга и гуманистической моралью. Чувство долга победило, хоть и с оговорками.
– Как человек, я вас понимаю, – сухо молвил он, – однако как офицер, принявший присягу, я категорически против нарушения приказа. Я уважаю ваши твердые принципы. И требую от вас такого же уважения моих. Думаете, мне сейчас легко? Ваша позиция, товарищ командир, выгодная, но только на данный момент.